Прошу остановить Руслана на автобусной остановке в Брикстоне. До дома минут пятнадцать быстрым шагом. Другим, Юля, по вечерам тут не ходят, несмотря на джентрификацию.
Кебаб. Пахнущая на всю улицу сгоревшим маслом забегаловка с китайским фастфудом. Бездельники с яйцами и дредами у магазина стоят и зарабатывают на «Лексус». И еще постоянный звук полицейских сирен, который местные любовно называют брикстонской симфонией. Я надеваю капюшон, чтобы слиться с толпой. Засовываю руки в карманы, чтобы не украли кошелек и айфон. А на бумажке у меня аккуратно записан пост-код моего района и несколько фамилий местных авторитетных ямайских барыг. Это мой бронежилет. До Трафальгарской площади отсюда двадцать минут на метро. До отличного итальянского бара в Сохо примерно столько же.
Если со мной что-то случится, любимая, знай, что с тем мужиком в туалете у меня ничего не было.
Твой муж.
Рома.
Я.
31
— Ром, что ты так странно на меня смотришь?
— Ты только не волнуйся.
— Ты о чем?
— Не волнуйся, ладно?
— Ладно.
— Обещаешь?
— Да. Что случилось-то?
Я взял из Юлиной косметички зеркало и протянул жене. Она посмотрела на свое отражение и не поверила своим глазам:
— Кто это, Ром?
— Это ты.
— Точно? Ты уверен?
— Да.
— А что это на моем лице?
— Я думаю, это сыпь.
Юлино лицо было усыпано большими и маленькими красными точками: лоб, щеки, нос, подбородок, веки — вся голова была будто бы покусана комарами. Жена достала из-под одеяла руки — на них тоже не было живого места. С ногами все тоже самое. Юля задрала футболку: живот, спина, грудь — все тело покрылось сеткой красных пупырышков:
— Ну что, Ром, такую ты меня тоже любишь?
— Да. Такую особенно сильно. Непревзойденная.
В ответ на эту мощнейшую аллергическую реакцию Юле временно повысили дозу «Преднизолона». И к концу первого курса химии пупырышки сдались, исчезли: стремительно и неожиданно, все одновременно, будто бы их и не было вовсе, будто бы нам все это померещилось.
Я совсем забросил работу. Отказался от своих фильмов и командировок.
Все время старался проводить с женой. Очень быстро я научился мыть полы, готовить еду, стирать одежду. Мне пришлось заставить себя избавиться от врожденной мизантропии, пересилить социопатию, чтобы продуктивно общаться с врачами, узнавать у них, что происходит сейчас, что будет происходить дальше. Мне было важно дать понять своей жене, что в каком-то смысле болеет не она, а мы оба. Мне хотелось верить, что от этого ей будет хоть чуть-чуть легче. Так мы с ней и зажили: от курса к курсу.
Капельницы, таблетки, уколы, таблетки, капельницы. Капельницы, таблетки, уколы, таблетки, капельницы. Капельницы, таблетки, уколы, таблетки, капельницы. Я уезжал домой принять душ и поцеловать сына. И сразу же возвращался обратно в больницу. Я узнаю охранников, охранники узнают меня. Через аптеку в лифт. И на двадцатый этаж. Иначе сейчас нельзя. Это трудно. Но к этому аду даже как-то привыкаешь. Знание, что у этого ада есть конец, придает сил. Уверенность в том, что впереди выздоровление, превращает ад в череду неприятностей, которые точно стоит пережить.
Жизнь превратилась в набор скверных механических действий, сквозь которые мы продирались вместе. Продираясь, я все больше и больше восхищался Юлей. Мы были знакомы с ней уже больше десяти лет, но я и не подозревал, что в моей хрупкой жене найдется столько сил: и на себя, и на меня, и на всех вокруг. Она ходила по палатам на этаже, подбадривала вновь прибывших. Рассказывала неофитам, как победить тошноту во время химий, как победить страх. И вообще, как победить. Пациенты Каширки будто бы оживали в ее присутствии. За час непринужденной болтовни с Юлей мрачные, убитые горем люди становились улыбчивыми, открытыми, разговорчивыми, приветливыми и спокойными. Потом эти люди каждый день и сами стали ходить к моей жене, чтобы просто побыть рядом, зарядиться ее энергией, ее жизнью, которая прорастала сквозь болезнь и суровую терапию, как травинка сквозь асфальт. Ее желание жить было заразительным. И люди, попадавшие в Блохинвальд, хотели этим заразиться.