Российская система здравоохранения имеет в виду только тех, кому везет. Остальных же для нее не существует.
32
Привет, Ром.
Обещала, что не отвечу.
Отвечаю.
Во-первых, извини, что я так наседаю на тебя с требованием переехать из Москвы. Ты знаешь про эти мои приступы москвафобии лучше, чем кто-либо. И ничего поделать с этим я не могу. Хотя и стараюсь. Нам с Лукой хорошо там, где ты. Но тебя так часто нет рядом. И тогда в этом большом безумном городе совсем неуютно и страшно. Вот как сейчас, например.
Во-вторых, когда тебя нет рядом, я спасаюсь воспоминаниями и твоими рассказами про детство, в которое я влюблена не меньше, чем в твое настоящее и в наше будущее. Помнишь двухэтажный зеленый дом с опасной трещиной от крыши до самой земли, в котором ты родился, прожил большую часть жизни, научился есть и любить? Молиться так и не научился. У окна росла здоровая береза, к которой ты с папой весной цеплял пакет и по каплям собирали березовый сок. Еще вы с братом всегда с нетерпением ждали начала мая, чтобы рубашками ловить майских жуков, которые потом со всеми удобствами жили в заранее заготовленной трехлитровой банке. От подъезда до твоей школы ровно пятьдесят секунд быстрым шагом — я проверяла. От подъезда до ближайшей автобусной остановки пятнадцать минут — связь поселка с большой землей только через эту остановку. От подъезда до этого тесного пыльного лета — почти тридцать лет.
Я тут узнала у твоего папы, что ваши соседи из пятой квартиры — Мухины — совсем спились. Дядя Толя долго и громко выл дворовой собакой все ночи напролет под дверью. Его старший сын Леша присоединялся к отцу, выли в унисон. Закончилось это так себе. Соседи сверху тоже безрадостно забухали, так и не приспособившись к стране после перестройки. Когда мы только начали с тобой встречаться, я запомнила Таню из восьмой квартиры — толстую, как планета. Она вечно стояла в подъезде на лестнице с сигаретой без фильтра и никогда не здоровалась. Ее сестра Настя, рассказывали, побывала в сексуальном рабстве у каких-то бандитов и, спасаясь, выпрыгнула из окна, покалечив свое красивое тело. Как в кино.
У окон спальни твоя сердечная мама в лихие годы рейдерским забором отгородила себе кусочек земли, чтобы алкаши не гадили и не били стекла. Она посадила цветочки, окультурила. Но очень скоро забор исчез. А через какое-то время его вернули менты: у дома напротив грабители использовали его в качестве лестницы на второй этаж, вынесли все, что было только можно, то есть ничего — там ведь жили точно такие же синяки, как и в твоем подъезде. Забор поставили на прежнее место. Цветочки обновили.
Обожаю твое детство. Все в нем прекрасно.
А помнишь соседа Олега? Помнишь его закидоны? Помнишь, как он взял в заложники какую-то бабку и, потрясывая сковородкой в руках, угрожал заняться с ней любовью? Бедная бабуля проторчала в квартире у волосатого пьяного мужика в грязном халате и с явными психическими расстройствами двое суток. А бабушка-то всего-навсего позвонила в дверь этому психопату, слушающему на всю громкость Cannibal Corpse, чтобы попросить сделать потише. Про него же много интересных баек в городе рассказывали. Когда он напивался, всегда повторял одну и ту же процедуру: раздевался догола, вставал у окна и громко наизусть читал Бродского. Потом включал свой сатанинский трэш-метал, воспевающий каннибализм, смерть и гомосексуальный инцест.
Еще, говорят, он любил ужинать змеиным мясом: покупал в зоомагазине змейку, сам жарил на сковородке с оливковым маслом и ел. Неоднократно из уважения к молчанию зашивал себе рот, ходил так по городу и пугал детей.
Неоднократно вскрывал себе вены, но всегда все обходилось хорошо. Он был бессмертным. Разве в Москве встречаются такие добрые и творческие соседи?
Ты все сидел и сидел ночами у лампы и занимался, иногда убегая ко мне через то самое, закрытое рейдерским забором окно. Ты много читал и много писал, ты все впитывал и рефлексировал, ты много грустил и редко смеялся, злился и пил чай, слушал и смотрел, учил и зубрил. Чтобы навсегда оттуда сбежать. Но, знаешь, я думаю о твоем ужасном доме и суровом детстве и понимаю, что ничего лучше этого нет. Потому что это дом. Дом. И детство. Детство.