— А если сын раввина, не дай бог, заболеет?
— Придется очень быстро строить синагогу, Тая.
— Нет, Юль, сын раввина поедет лечиться в Израиль. Что он, дурак что ли здесь лечиться?
— Ну наступит же такое время, когда рак будут лечить везде одинаково хорошо.
— Наступит. Но не для меня точно.
— Как у тебя вообще, Тая? Расскажи.
— Вообще у меня две новости. Одна очень хорошая. Вторая так себе. Тебя какая больше интересует?
— Обе, но начни с хорошей.
— Хорошая — мне мой парень сделал предложение. И я ответила — да. В этом месяце выхожу замуж.
— Ух ты! Это чудесно! Поздравляем! Здорово!
— Спасибо. А плохая новость заключается в том, что у моего лейкоза… осложнение, скажем так.
— Какое еще осложнение?
— Мне теперь диагностируют нейролейкоз. Так что свадьбу, вероятно, придется справлять в Блохинвальде.
— Да, так себе новость.
— О таком мечтает каждая невеста: лысая распухшая голова; белое, узкое, еле налезающее на стянутое корсетом растолстевшее тело свадебное платье; а вместо медового месяца в Венеции, Париже или Вене — стерильный бокс и трансплантация костного мозга, которая мне грозит со стопроцентной вероятностью. Такие вот у меня дела, дорогая Юля. Такая вот у меня свадьба.
— Горько.
— Не сладко, да. Но я все равно счастлива! Попаду в Книгу рекордов Гиннесса, как первая в мире выходящая замуж дура с нейролейкозом.
— Ты не дура. Ты золото.
— Ну да. Золото. Потускневшее от времени.
Тая села на подоконник и, как всегда, уткнулась в учебник по английскому языку. Самое полезное, правильное, эффективное качество из всех возможных для онкологического больного — это самоирония. У Таи с этим было точно все в порядке. Даже теперь, когда лейкоз стал нейролейкозом, она смеялась над собой. Даже теперь, когда центральная нервная система была поражена опухолевыми клетками, она не ныла и не жаловалась. Даже теперь, при метастазировании лейкозных клеток в оболочки спинного мозга, при постоянной головной боли, обмороках и при спутанном сознании по вечерам, при весьма сомнительных перспективах она не паниковала. Она шутила, собиралась выйти замуж и учила английский язык.
Давайте посмотрим правде в глаза: Тая в любой момент может упасть с этого подоконника на пол и больше никогда не подняться. Все ее учебники по английской грамматике, тетрадки с выписанными идиомами полетят вниз вслед за бездыханным телом. Тая об этом хорошо знает. Но при этом она как бы отвечает, разводя руками: ну и что с того? Что это меняет? Что теперь? Лысая девушка невозмутимо заглядывает в книгу, потом поднимает голову вверх, смотрит на потолок и про себя, шевеля губами, повторяет прочитанное. Потом снова на секунду заглядывает в книгу, поднимает голову, шевелит губами. Смертельно больной человек с необратимо разрушающимся каждое мгновение организмом тренирует память, пытается сохранить свой мозг в хорошей форме. Забивает голову новыми знаниями. Наполняет жизнь новыми планами.
Заражает весь двадцатый этаж жизнелюбием. Тая восхищает нас своей стойкостью и желанием что-то делать, говорить, двигаться, смеяться и познавать мир, несмотря на то, что к двадцати одному году она успела заболеть уже третьим видом рака.
Все это каким-то образом умещается в ее маленьком, изъеденном изнутри болезнью теле. Красивая, смелая, сильная, умирающая молодая женщина с книгами у окошка, контровой свет, пухлые обветренные губы, упрямо и беззвучно повторяющие слова из учебника. Завораживающая, прекрасная, вселяющая робкую надежду, восторг и радость, понятную всепоглощающую ноющую грусть картина, написанная художником, тонко чувствующим хрупкую грань между жизнью и смертью.
38
Здравствуй, Юля.
Да, мне стыдно. Вернее, не так.
Стыдно — неправильное слово. Обидно? Стремно? Жалко? Нет.
Опять я вас оставил одних. Это положение — вы там, где Москва, а я почти всегда по работе в каком-нибудь раю — меня сильно печалит. Протискиваюсь между токийскими небоскребами, плыву по венецианским каналам, согреваюсь в старом ирландском пабе и некого взять за руку и сказать: «Посмотри, какая красота». Ну не оператора же мне за руку брать? Слоняюсь по Бостону, перебираюсь из Хельсинки в Стокгольм, карабкаюсь к Пражскому Граду и не могу разделить с вами свой трепет, свои ощущения. Уворачиваюсь от свисающего с балконов сохнущего постельного белья в старых кварталах Гаваны, убегаю от преследующих северокорейских спецслужбистов, ищу берлинский сквот и грущу, что вы знаете обо всем об этом только из моих скупых пересказов, но не видите всего своими глазами.