– Флешку на столе оставлю, – пробормотал патлатый паренек с наушниками на шее.
Я кивнула, быстро подошла и забрала ее. Макс уже запаковывал в коробку проектор. Я вернулась к столу, сложила остатки еды в контейнеры, свернула залитые шампанским скатерти, осмотрелась. Вроде все!
– Вызову такси? – спросил Левашов.
Я кивнула…
– Звони Жеке, пусть выйдет, поможет перетаскать, – приказал Макс, вытаскивая последнюю коробку из багажника такси у подъезда моего дома.
Я набрала мужу. Он взял трубку только после седьмого или восьмого гудка.
– Он остался с Лелей, – сообщила я Левашову, закончив разговор.
– В каком смысле, остался с Лелей? – не понял он.
– Ну… Ей было плохо, – развела я руками.
– А до этого, плохо было тебе! – вспылил он. – И Женя твой без зазрения совести уехал развлекаться!
– Мне ведь на самом деле не было плохо, – потупила я глаза, понимая, что Максим прав.
– Только вот твой муж этого не знал!
Левашов подхватил самые тяжелые коробки и раздраженно зашагал к подъезду. Я взяла проектор и еще пару мелочей и побежала его догонять.
ГЛАВА 20
Женька вернулся утром, хмурый, опухший. Я услышала сквозь сон, как щелкнул замок входной двери, как он, стараясь не шуметь разулся в прихожей, как тихонько проскользнул в спальню, зашуршал, раздеваясь, одеждой.
– Черт! – выругался он едва слышно.
– Что случилось? – поинтересовалась я, не открывая глаз.
– Ты не спишь? – спросил он уже громче. – Прости, не хотел будить.
– Так что случилось? – я села на кровати.
– Да запонку где-то посеял, – муж был явно раздосадован.
– Может у Лели? Ты там не раздевался? – съязвила я.
Слова Максима не давали мне покоя.
– Не раздевался! – рявкнул муж. – Твою подругу всю ночь рвало. Пришлось даже скорую вызвать!
– Боже! – я прикрыла рот ладошкой, не на шутку испугавшись. – Что с ней? Сотрясение? Она в больнице?
– Все с ней нормально! Перебрала шампанского, – буркнул Женя. – Опозорились только перед фельдшером.
Он достал из комода чистое полотенце и отправился в душ, а меня замучила ревность. Вот зачем Левашов мне это сказал?
Остаток выходных я отхаживала Правдину. Когда алкогольная анестезия ее отпустила, оказалось, что у Самохиной довольно тяжелая рука. Нос у Лельки распух, глаз заплыл, челюсть ныла, пару зубов качались. Вместо того, чтобы провести время дома с мужем, мне пришлось ехать к ней, ставить обезболивающие уколы, варить похмельный суп и слушать ее страдальческое нытье.
– Если ты еще хоть раз затеешь драку, я своими руками тебя добью! – пригрозила я подруге, меняя ей примочку на глазу.
– Не бухти, Надька! Не видишь, я раскаиваюсь? – простонала Леля, сморщившись от боли.
– Не вижу! Как вообще тебе в голову это пришло? – не унималась я. – Взрослые люди! Устроили потасовку из-за мужика, который вообще не ваш!
– А мог бы быть… – развела руками Леля.
– Не мог! Он вас обеих со школы не переваривает! – выдала я Левашова, и тут же прикусила язык.
– От любви до ненависти, знаешь ли… – продолжила философствовать подруга. – Погоди… А если б свой был мужик?
– Что свой? – не поняла я.
– Ну ты сказала, что из-за чужого мужика драться плохо. А из-за своего? – она смотрела на меня, прищурив больной глаз.
– Да не нужен такой мужик, если из-за него драться приходится…
– Ты права…
Лелька над чем-то глубоко задумалась, будто я открыла ей какую-то неведомую доселе истину, ее взгляд долго блуждал по рисунку на обоях, веки тяжелели, голова упала на грудь… Она заснула, так и не поделившись со мною своими мыслями. Я поправила ей подушку, оставила на прикроватной тумбочке обезболивающие таблетки и, стараясь не шуметь, выскользнула из квартиры. Я надеялась, что к утру ей станет лучше.