Светлана. Евгения Петровна, простите! Я не хотела. Я… Понимаете… Если со мной что-нибудь случится, вы за Ольгой присмотрите!
Евгения Петровна. Да что ж с тобой может случиться-то?
Светлана. Мало ли что…
Евгения Петровна (с тревогой). Заболела?
Светлана. Нет, я так, на всякий случай.
Евгения Петровна. Замолчи! Накличешь! Эх, ты! Ванечка очень бы огорчился! Он так тебя любил! Так любил…
Светлана. Я его тоже любила. Его все любили. Он был замечательный!
Евгения Петровна. Господи, ну, за что мне это, за что?! (Роняет полотенце, закрывает лицо руками.)
Светлана. Ну, Евгения Петровна… прошу вас! Не плачьте!
Евгения Петровна. Расстроила ты меня, Света, разбередила!
Светлана. Ну, не надо! Такой день сегодня…
Евгения Петровна. Какой день? Какой?! Господи, столько лет прошло! Я уже все, что только можно, отдумала, отплакала, привыкла даже. А иногда вдруг, как током в самое сердце! Ну, почему именно с моим сыночком это случилось? С самым умным, самым добрым, самым чистым! Все мои подруги давно с внуками. А я? А мой Ванечка… Почему?! (Плачет.)
Светлана ее успокаивает. Дает воды.
Светлана. Наверное, потому что он был самый умный, самый добрый, самый чистый…
Евгения Петровна. А Бог тогда зачем?
Светлана. А это вы у Мишки Тяблова спросите, если придет.
Евгения Петровна. Обязательно спрошу, как же Господь допустил, чтоб от такого мальчика ничего на свете не осталось – ни кровиночки! Я ж как мечтала: вернется он из армии, вы поженитесь, детишек заведете… (С обидой.) А ты – и полгода не прошло – замуж вылетела!
Светлана. Вы мне этого, наверное, никогда не простите!
Евгения Петровна (успокаиваясь). Простила, Светочка, давно простила. На жизнь долго обижаться нельзя.
Раздается звонок в дверь.
Светлана. Кто это?
Евгения Петровна. Как – кто? Федя Строчков. Он всегда раньше других приходит. (Вздохнув.) И всегда со стихами…
Снова звонок, немного нервный.
Светлана (мечтательно). Наш великий Федя! Помню, уже звонок на большую перемену, в коридоре топот, крик, а Галина Остаповна нас из кабинета не выпускает, говорит: «Продолжай, Феденька! А вы все, слушайте и гордитесь вашим одноклассником!» Его Чермет потом чуть не убил…
Евгения Петровна. За что же это?
Светлана. Как за что? Чермет с Анькой Фаликовой каждую перемену бегали в раздевалку…
Евгения Петровна. Зачем?
Светлана. Зачем… Целоваться! Спрячутся между пальто – и целуются. Взасос. Их даже на педсовет за это вызывали.
Евгения Петровна. Свет, а, Свет, а вы с Ванечкой, ну… целовались?
Светлана. А он вам разве не рассказывал?
Евгения Петровна. Ну что ты! Он был такой благородный мальчик. Сказал мне только: когда вернется, вы поженитесь. И все!
Светлана отворачивается. Снова звонок, на этот раз продолжительно-нервный.
Светлана. Какой Федя нервный стал!
Евгения Петровна. Ванечка Федины стихи наизусть знал.
Светлана (мечтательно).
Евгения Петровна. Хорошо! Вроде обычные слова, а сердце-то сжимается, и мурашки по коже…
Истошно-бесконечный звонок в дверь.
Светлана. Это, Евгения Петровна, талант называется. Не пускайте его, пожалуйста, в квартиру!
Евгения Петровна. Не могу, он в окно влезет. Ты же знаешь Федю! (Идет открывать.)
В комнату врывается трясущийся с похмелья Федя с букетом. Одет он, как бомж, а цветы явно подобраны на помойке.
Федя. Евгения Петровна, взыскую суровости! Сочинил стихи к Ванечкиному сорокалетию. (Галантно целует ей руку, вручает букет.)
Евгения Петровна (опасливо смотрит на цветы). Эх, Федя, Федя…
Федя. Светик, дай обойму от полноты души! Неужели тебе тоже сорок?
Светлана. У тебя есть какие-нибудь сомнения? (Отшатываясь.) Федя, ты где теперь живешь?
Федя. Где тепло – на вокзале.
Светлана. А твоя комната?
Федя. Сперли на рынке жилья. А-а, поэту жилплощадь ни к чему. Отвлекает. Евгения Петровна, реанимационные сто грамм. Немедленно!
Евгения Петровна. Федя! Только когда все соберутся.
Федя. А вы знаете такую песню? (Поет.) «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Знаете?
Евгения Петровна. Знаем, знаем. «Пусть солдаты немного поспят…»
Федя. А кто сочинил, знаете?
Евгения Петровна. И кто же?
Светлана. Алексей Фатьянов.
Федя. Правильно, отличница! Фатьянов. Гений русской песни! А от чего умер, знаете?
Светлана. От чего же?
Федя. А-а, не знаете! Жена похмелиться не дала! Всю жизнь потом каялась. Понятно?
Светлана. Евгения Петровна, надо помочь таланту! Гибнет на глазах!
Евгения Петровна. Ну, если это вопрос жизни и смерти… (Разрешительно машет рукой.)
Светлана наливает. Федя выпивает и преображается.
Федя. Взыскую суровости! Требуется ваша цензура. Немедленно!
Светлана. Цензура? Зачем?
Федя. Литература без цензуры, как собака без поводка.
Светлана. Федя, опомнись! Кто же это Пушкина или Достоевского на поводке-то водил?
Федя. А зачем на поводке водить? Поводок может и в кармане лежать. У хозяина. (Хлопает себя по карману.) О-бя-за-тель-но!
Светлана. Ну, ты, Федя, прямо как Фаддей!
Федя. Какой еще Фаддей?
Светлана. Булгарин. Лучше уж стихи читай!
Федя встает в позу, напоминающую позу конькобежца перед стартом, читает, профессионально завывая и обращаясь к портрету воина-афганца.
Федя.
Евгения Петровна (перебивая). Феденька, это случилось в августе…
Федя. Что? Эх, жаль! Хорошая рифма: июль – пуль. Август – хуже. Хрен срифмуешь. Цензура – страшная вещь! Но нужна, сволочь! Еще, пожалуйста, сто грамм для вдохновения!
Евгения Петровна. Нет, Федя, нет!
Федя. Драматурга Теннесси Уильямса знаете?
Евгения Петровна. Кого?
Светлана. Знаем, знаем! «Трамвай “Желание”».
Федя. Подавился пробкой от пузырька с лекарством. Насмерть.
Евгения Петровна. Господи, Твоя воля…
Светлана. Ну и что?
Федя. А то, что я немедленно иду в аптеку, покупаю настойку боярышника. И не одну! А там пробки. Риск очень велик!
Евгения Петровна. Федя, ты же себя губишь!
Федя. Лучше умереть от отчаянного пьянства, чем от трезвого отчаянья!
Светлана. Хорошо сказал! (Наливает ему еще.) Но это – последняя.
Он выпивает и, бормоча, идет в угол комнаты.
Федя. Ав-густ – агав хруст. Ав-густ – мангуст… (Садится по-турецки, достает блокнот и карандашик.)
Светлана. Август – стакан пуст.
Федя. Поэта легко обидеть!
Евгения Петровна. Отвлеклись мы с тобой, Светочка! Что нам еще нужно сделать?