— Об этом не беспокойся. Сделаем. А рисковать тебе нельзя. Летчика я разыщу сам, помогу ему выбраться. Вот раненой немного вина и печенья, пусть быстрее поправляется. Возьми листовки и передай Костелу, пусть раздаст солдатам.
— Хорошо. Сегодня передам, — шепотом ответила Лида.
— Ну, действуй, я пошел.
Лида осталась одна, и, как ни гнала она тяжкие мысли, они упорно не уходили.
«И надо же было Яше прийти в тот момент, когда был у меня этот румын. Встретит Назарова, расскажет ему. Ой как плохо получилось».
Многое отдала бы девушка за то, чтобы вновь встретиться с летчиком, рассказать ему, почему она осталась в станице, расспросить его про Колю. И то, что это было невозможно, страшно угнетало ее.
«Так вот ты какая! — думал Яков, идя по улице. — Жаль, что в Барвенкове тебя насмерть не свалила пуля… Дрянь, какая же дрянь!»
В дверях Яков столкнулся с Еленой Александровной. Та всплеснула руками:
— Да где ты был, Яша? Я уже не знала, что и думать, — голос у нее дрожал от волнения.
— Простите меня, Елена Александровна. Был я у Кириченко… Не поверил вам… Теперь убедился.
— Да ты успокойся, Яша. Мало таких среди народа нашего. И хватит о ней. Выдать она тебя, думаю, не успеет. Сейчас пойдем к Дону, там ждет Костелу. Он взял лодку с румынской переправы. Мы перевезем тебя на тот берег… Скорей, Яша, скорей… Вот тут приготовила тебе на дорогу все. Такой мешок получился, что еле донесешь, — она засмеялась. — Всей улицей снаряжали. Ну, иди… Я вещи захвачу и догоню тебя.
Не доходя реки, летчик заметил между кустов человека с веслом и направился к нему.
Румын молча пошел к берегу, Яков за ним. Их нагнала Елена Александровна.
— Садись впереди, а я буду грести, — на чистом русском языке проговорил румын.
— Вы русский язык знаете? — удивленно спросил летчик.
— Его родные жили в Бессарабии, — пояснила Елена Александровна.
Костелу бесшумно оттолкнул лодку от берега длинным шестом, потом взял весла со дна лодки, стал грести. Было слышно, как плескалась вода за бортом.
— До войны здесь было людно, — тихо заговорила Елена Александровна. — Вечерами катались на лодках, до самого утра лились песни. Счастливо жил народ в этих местах. А теперь…
Лодка, покачиваясь с борта на борт и разрезая течение, быстрее пошла вперед. После долгого молчания румын заговорил.
— Я вот говорю своим солдатам: мы не должны воевать против русских. Не они начали войну.
— Да, наш народ никогда не начинал первым, — задумчиво произнес Яков. И, помолчав, так же задумчиво, медленно продолжал: — Вот не думал, что среди врагов союзника встречу, с его помощью до своих доберусь…
— Ты вот что мне скажи, летчик, как это такая сильная армия, как ваша, отступила за Дон?
— Это очень сложный вопрос, Костелу, — ответил Яков. — Гитлер напал на нас неожиданно. Как видишь, внезапность большое дело. А потом… — он запнулся, с трудом добавил: — Не знали как следует своего противника, плохо подготовились. За все это пришлось расплачиваться дорогой ценой…
— А вдруг и дальше вам отступать… Тогда как же?
— Дальше не пойдем, стали насмерть. Русский народ непобедим.
— Это правильно… — согласился Костелу. — Ваши девушки и те не боятся смерти. У нас в госпитале работает одна, листовки нам передает, сообщает, что делается у нас в Румынии. Хороший человек.
— А как девушку звать? — встрепенулась женщина.
— Катюша, — поспешно проговорил Костелу и мечтательно добавил: — Да, люди у вас красивые, да и жизнь хорошая.
— Все добыли в борьбе… — ответила Елена Александровна. — А как жили… — и она глубоко вздохнула.
Показался противоположный берег.
— Я сойду первым, — проговорил Костелу, — лодку привязывать не будем. Там у переправы стоит наш часовой. Когда мы с ним уйдем в землянку, оттолкнитесь от берега и плывите по течению к лесу. — Вглядываясь в зеркальную гладь Дона, он поднялся на ноги и вдруг протянул Якову автомат: — Возьмите.
— Спасибо, — проговорил Яков.
На прощанье они крепко пожали друг другу руки.
— Расстаемся друзьями? — спросил Колосков.
— Навечно, братьями!
Румын скрылся в темноте.
Над Волгой низко плывут ноябрьские свинцовые облака. Перегоняя друг друга, они спешат на юг, к Сталинграду, откуда до аэродрома день и ночь доносятся взрывы. Возле самолетов шеренги летчиков, штурманов и техников замерли в положении «смирно». В наступившей тишине отчетливо слышно каждое слово долгожданного приказа: