Яков летел с инженером наместо новой стоянки самолетов, смотрел вниз, узнавал родные места… Внизу белели меловые горы, широкие поля, заросшие бурьяном… А вот и Крамово. Здесь его родина. Первые радости, первая любовь… Где-то сейчас та, которую он впервые поцеловал вон в той рощице за мостиком?
якоб сделал круг над местечком… Крамово было разрушено. И в который раз за время войны в сердце Якова вместе с болью, вместе с жестокой тревогой вспыхнула ненависть к врагу. К тем, кто превратил цветущую степь в бесплодную, к тем, кто шахты, лежавшие там внизу, сравнял с землей, к тем, кто украл у миллионов не только радость, но и жизнь…
В полдень бомбардировщики прилетели на новое место базировки, и экипажи, получив задание, с хода улетели преследовать вражеские наземные войска. Колосков отправился в Крамово.
Вот она, когда-то широкая, нарядная, оживленная улица Ленина, центральная в поселке. Вместо домов — груды битого кирпича. Не доходя угла Советской, возле большого уцелевшего здания Яков остановился. За этим углом должен быть дом, где он родился. Что там его ждет? С замирающим сердцем Колосков шагнул за угол. Дом его был разрушен. Среди развалин бродил какой-то старик. Срывающимся голосом Яков спросил его:
— Дедушка, а где же хозяева?
Старик обернулся, и Яков узнал своего отца. Тот смотрел на него неподвижным взглядом куда-то в пустоту.
Какое-то мгновение они молча стояли друг против друга. И Яков понял: отец слепой.
— Батя, батя, — захлебнулся Яков, обнимая отца.
— Яша, Яшенька… Жив, жив.
Не разжимая объятий, они сели на порог разрушенного дома.
— Мама жива? А брат? — спросил Яков.
Отец помолчал. Потом с трудом заговорил:
— Страшные дни, сынок, пережили… Мама померла от тифа. Костюшку немцы схватили, связали, бросили в вагон, отправили неизвестно куда. Не захотел он покориться немцам, выпрыгнул на ходу. Часовой вдогонку бросил гранату. Утром добрые люди подобрали Костю… мертвого.
Прислонившись к отцовскому плечу, Яков беззвучно рыдал.
— Фашисты пришли в наш поселок утром… Начались обыски, грабеж, убийства… За то, что я отказался идти работать, меня били головой о стену… От этого я, наверное, и ослеп…
Отец и сын долго молчали, переживали свое горе.
— Танюша, как только узнала, что я ослеп, с матерью переехала к нам, — снова заговорил старик. — Не знаю, что бы я делал без этих людей.
— А где сейчас Таня?
— Работает в Совете.
В небе четким строем шла эскадрилья наших самолетов. Полк возвращался с выполнения боевого задания.
— Наши… Много их? — тихо спросил старик. — Много, очень много, отец, — ответил Яков.
— Это хорошо. Уж мы ждали, ждали. Вот и дождались. Теперь жить станем. Шахты восстановим, работать будем… Больше уголька дадим, и жизнь посветлеет…
Дружинин переходил разбитую городскую площадь, когда звонкий девичий голос окликнул его:
— Дружинин! Гриша!
Капитан остановился.
— Таня Банникова! Какими судьбами?
Они крепко обнялись.
— Я сейчас с работы спешу на аэродром, куда Яша с отцом пошли. А Борис с вами? — беспорядочно говорила девушка… — Что же ты молчишь? — Таня вгляделась в лицо капитана и упавшим голосом коротко спросила: — Когда?
— В 1942 году. Около Дона. Яков похоронил его.
Они долго молчали. Дружинин не умел утешать. Да и чем он мог утешить девушку?
— Мертвых не вернешь, Таня. Как ни больно, это так. Но они с нами остаются… Ни ты, ни я, ни Яша, ни другие Бориса не забудут… А ты как жила здесь?
— Разве мы жили? — горестно усмехнулась Таня. — Маму немцы дважды вызывали в гестапо, она отказалась сообщить, где похоронен Чугунов…
— Чугунов? Наш комиссар! — перебил Григорий.
— Да. Он был сбит над лесом за Холодной горой. Туда мама с тетей ходили за дровами. Они нашли Чугунова и принесли его домой. А у нас в это время жил Константинов. Помните, вы с ним приходили к нам, еще когда в училище были?
— Константинов! Как он к вам попал? — воскликнул Дружинин.
— Это уже иная история. Так вот, этот Константинов вскоре после похорон комиссара исчез. Маму вызвали в гестапо, спрашивали о Чугунове и Константинове. Били ее очень, потом отпустили. Мы сразу же уехали из Харькова в Крамово, ближе к Яшиным родным. У них ведь тоже большое горе. Вот так, Гриша… Все сразу не расскажешь. А сейчас ты прости, Гриша, я спешу на аэродром, к Яше.
— Пойдем вместе, мне тоже туда.
Не доходя аэродрома, Таня увидела впереди двух мужчин. Они шли очень медленно. Один из них, высокий, стройный, в летной форме, бережно поддерживал другого, который едва передвигал ноги.