— Постой, куда же ты? — окликнул его дядя. Тот, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Одному мне сейчас… легче будет… Завтра зайду.
Горе обрушилось на Василия неожиданно и придавило его. Мама! Мама! Он вспоминал ее строгость и нежность, все ее заботы, ласковое, мудрое внимание, которым она всегда окружала его. И вот нет больше мамы. И Гали нет, нет его зайчика, верной подруги детства.
С аэродрома доносился рокот моторов, голоса летчиков. Но Василий не слышал ничего и шел дальше. Казалось, он был один во всем мире. Он и горе его. Ему хотелось забыться хоть на минутку, хотелось, чтобы утихла эта раздирающая сердце боль. Напиться разве?
Василий огляделся. Оказывается, он забрел в город. Улица знакомая ему. Вон за теми зелеными воротами живет старик, про которого говорят, что он торгует спиртом.
Пылаев подошел к зеленым воротам, постучал.
— Полегче, собак нет, — донесся со двора хрипловатый старческий голос.
Пылаев вошел во двор и направился к открытой веранде. Из-за стола поднялся небольшого роста старик. Жирное лицо его с маленькими, как у хорька, глазами, добродушно улыбалось.
— Чем могу быть полезен, товарищ фронтовик? — спросил он, осторожно спускаясь по ступенькам веранды.
— Спирту мне надо. Сколько стоит — заплачу.
— За деньги не продаю. Вы мне вещичку, — я вам спиртик. Скажем, вот этот реглан я бы взял.
Старик потянулся к реглану и короткими толстыми пальцами стал торопливо мять кожу.
— Не могу, вещь не моя…
— Что ж, дело ваше, — и старик пошел к воротам.
— Постойте, — Василий посмотрел на свои ручные часы, быстро снял их. — Возьмите.
— Простые… — с сожалением заметил старик, поднося поближе к уху, добавил: — но механизм неплохой… Бутылочку можно. Подождите, сейчас принесу.
— Закуска есть? Дайте что-нибудь.
— Здесь хотите пить? — недовольно спросил старик.
— Да, здесь, и побыстрее…
Василий поднялся на веранду и сел за стол. Когда вернулся старик с бутылкой спирта, поднял на него измученные глаза.
— Горе у меня. Мать убили, сестренка погибла…
— Война, всякое бывает, — промолвил старик, ставя на стол раскупоренную бутылку со спиртом.
— Пейте, молодой человек, сразу горе забудете…
Василий торопливо наполнил граненый стакан и поднес к губам.
— Осторожно, обожжетесь. Налейте водицы, — предупредил старик и заботливо пододвинул к штурману графин с водой.
Василий одним глотком выпил спирт. Посидел несколько минут недвижимо, потом отодвинул стакан.
— Не берет. Дрянь, а не спирт, — проговорил он. — Покрепче дайте.
— Что вы, молодой человек… Обижаете… Торгую честно, — забормотал старик. Он суетливо налил на блестящий поднос несколько капель спирту, поднес спичку. Голубой язычок пламени взметнулся вверх. — Как слеза, без примеси.
Василий налил еще с полстакана, выпил. Потом повел вокруг тяжелым взглядом. Аккуратный двор. В углу — сарай с огромным замком. В окно, выходившее на террасу, была видна комната — там горел свет. Блестели массивные стекляшки люстры, посуда в зеркальном буфете, полировка пианино. Пылаев перевел взгляд на старика, некоторое время рассматривал его в упор. Тот беспокойно зашевелился, потянулся было налить летчику еще, но Пылаев резко прикрыл стакан ладонью.
Его вдруг пронзила ненависть к этому старику-паразиту, извлекавшему пользу из людского горя. Подумать только — этакая нечисть живет, а его матери, его сестры, сотен других настоящих людей нет. К ненависти примешивалось глухое чувство недовольства собой. Он сознавал, что делает не то, что нужно, что не след бы ему сидеть здесь, за столом у этого мерзкого спекулянта, пить его спирт.
А старик пристально следил за лицом летчика, и, видимо, беспокойство и страх все больше овладевали им. Когда Пылаев выпил еще с полстакана спирта, старик сунул ему недопитую бутылку в руки и заговорил:
— Идите, товарищ фронтовик. Пора вам. Потом допьете. И друзей угостите.
— Ах ты, паскуда, — сдавленно проговорил Пылаев, — Забрался в щель, как таракан, отсиживаешься… Люди гибнут, а ты…
Схватив бутылку, он швырнул ее в отшатнувшегося старика. Тот, заслонив рукой лицо, закричал:
— Спасите, убивают!
Нетвердой походкой Пылаев направился к воротам, рванул калитку и вышел на улицу.
До позднего вечера Назаров ждал Пылаева, теряясь в догадках, где мог так долго задержаться его друг. Часов в девять к нему зашел Колосков с летной картой.
— Сейчас проложил маршрут завтрашнего полета, — сказал он. — А потом пойдем в город, надо же семью Чугунова навестить. Остальных в театр отпустим. А Пылаев где?