Зорин обвел присутствующих внимательным взглядом, словно запоминал играющих, и не спеша зашагал по скошенной траве.
— Н-да, влип. Придется отвечать, — махнул рукой Пылаев. — Да ладно. Придет время — отвечу, а сейчас пошли в столовую. Время обедать.
— Как мы не заметили командира, — с сожалением проговорил Шеганцуков. Он опустился на колени и стал собирать костяшки в пустую банку из-под консервов.
— Да, теперь полковник снимет с Пылаева стружку по всем правилам, — заметил Исаев и торопливо добавил: — Что ж, в такую погоду двести грамм не мешает. — Плутовато взглянул на Шеганцукова и осекся…
На него смотрели косо поставленные злые глаза.
— Какая тебя муха укусила? — насторожился Исаев.
— Нехорошо играем мы. Чужое нехорошо себе брать, — Шеганцуков неодобрительно покачал головой — Мы пить будем, а он отвечать… Нехорошо, начальник…
— Было бы о чем говорить, — небрежно ответил Исаев. — Проиграл, значит, расплачиваться должен. И весь сказ. Пошли в столовую.
Но механика слова Исаева не утешили. Он укоризненно покачал головой. Сам он вырос в большой семье: три сестры младше его, он да старший брат. Мать умерла рано, и отцу пришлось не только работать в поле, но и заниматься домашним хозяйством. Бывало, перед тем, как идти на работу, отец сунет в руки каждому по куску хлеба и колбасы, этим и сыты целый день. Уезжал далеко в поле. Старший брат хитрый был, прячет свою порцию, а сам у детей выманивает. Под вечер тайком уйдет в сарай и съест свою порцию. Однажды, когда младшая сестренка со слезами просила есть, Хазмет пошел в сарай, думал найти что-нибудь в погребе. Тут-то он и увидел старшего брата с хлебом и колбасой в руках. Тот жадно ел, чавкая, давился, спешил. С тех пор Шеганцуков невзлюбил старшего брата. Когда тот уезжал в Нальчик учиться, Хазмет даже не пошел его провожать. И вот сейчас Исаев чем-то напомнил ему брата.
— Долго тебя ждать? — нарушил молчание Исаев.
— Идите, я позже приду, — ответил Шеганцуков и отвернулся.
В столовой было, как всегда, шумно. Официантки торопливо носили на длинных алюминиевых подносах тарелки с борщом, тут же адъютанты наливали по сто граммов водки. Пылаев подошел к адъютанту своей эскадрильи, негромко попросил:
— Мои сто граммов отдай Исаеву, — и, обращаясь к летчикам и штурманам первой эскадрильи, шутливо сказал: — Товарищи, пожертвуйте по десять граммов.
— Опять проиграл, — заметил Колосков и первым отлил водки в пустой стакан. — Когда перестанешь побираться?
— Не сомневайтесь, граждане, верну сполна.
— Вот что, Василий, — сказал уже строго Колосков. — Даю последний раз. Бросай играть.
Пылаев молча взглянул на капитана и отвернулся. Через несколько минут возле Василия уже стоял стакан, наполненный спиртным. Василий внимательно смотрел на водку, усмехаясь:
— С миру по капле, бедному напиться.
Официантка поставила перед ним тарелку с борщом и чуть слышно шепнула:
— Вася, осталась вчерашняя, могу принести.
— Вместо компота, — тихо ответил Пылаев, и, как ни в чем не бывало, продолжал есть.
В столовую вошла очередная смена летного и технического состава. В тесном и маленьком зале стало душно и жарко.
— А я разыскивал своих летчиков, думал, где же Пылаев, — громко сказал Дружинин, входя в столовую. — Что-то сто граммов у тебя большие стали, ишь как посоловели глаза, — заметил он, присаживаясь рядом.
— Угостила первая эскадрилья, — небрежно ответил Василий.
— Иди к самолету, отдохни, полетишь со мной, проверю технику пилотирования. Погода улучшается, к вечеру на задания пойдем.
— Гриша, давай разделим твои сто граммов, чувствую — не добрал…
— У тебя и так уже через край. И когда ты успеваешь, — сердито ответил командир эскадрильи.
— Ослабел, внутри все на ниточках держится. За мать и Кольку Назарова я бы не знаю, что сделал Гитлеру… Разочарован в жизни, да… — он не договорил, махнул рукой и встал из-за стола.
Выйдя из столовой, Василий остановился, прислонившись к стене, закурил. Отсюда, где стоял Василий, хорошо были видны замаскированные самолеты. Полк был рассредоточен по эскадрильям с большим промежутком. Пылаев быстро отыскал свою машину. Скорее бы лететь», — подумал он. Это будет его первый вылет как летчика. Только в полете он забудет свое горе.
Над аэродромом сгущались тучи, пошел редкий, но крупный дождь. Большие капли тяжело ложились на сухую пыльную землю, оставляя маленькие глубокие воронки. По дороге к селу невысокого роста женщина гнала корову, и Пылаев снова вспомнил о матери.