— Служу Советскому Союзу! — ответили Пылаев и Снегов.
Генерал и полковник уехали к командному пункту. Товарищи окружили летчика и штурмана.
— Сердечно поздравляю! — проговорил Яков, обнимая Пылаева.
— Спасибо, товарищ командир, — Василий медленно провел ладонью по лицу. Без связи с предыдущим сказал: — Вчера получил письмо от Лиды, просит фотографию прислать. Советуешь?..
— Посылай, девушка она толковая.
— Красивая, — вздохнул Василий. Он хотел рассказать Колоскову, что Лида не одна, усыновила мальчика, да раздумал: придет время — сам узнает.
К вечеру небо очистилось. Зорин и Колосков вышли на террасу панского дома, хозяин которого исчез, как только почуял приближение советских войск. Внизу расстилался заснеженный аэродром. На посадочной полосе, разгребая снег, работали машины. За ними ползли тяжелые тракторы с катками и гладилками. Позади оставалась ровная полоса, блестевшая, как лед. Рядом с аэродромом виднелось утопавшее в сугробах село. Из открытых дверей костела неслись тягучие звуки органа.
Эти мощные машины на посадочной полосе и темное готическое здание костела, рокот мотора и пение органа — все это было явным несоответствием. И то, что они еще уживались рядом, было удивительно. Далекое прошлое и сегодняшнее… Два мира, две жизни.
И, наблюдая это, оба летчика — и умудренный жизненным опытом Зорин, и молодой Колосков — думали об одном: как сложна, как противоречива порою жизнь.
Погруженные в свои мысли, летчики не заметили, как к террасе подошли двое в тулупах. Один из них вышел вперед и тихо доложил:
— Товарищ полковник, капитан Кочубей и сержант Репин вернулись в ваше распоряжение.
Командир полка, не дослушав рапорта, перескочил через перила террасы:
— Я в этом не сомневался, я вас ждал… А где же третий — наш сибиряк? — Зорин всмотрелся в их худые, бледные лица. — Входите скорее в комнату, а вы, Колосков, закажите им баньку и хороший ужин.
После ухода Якова и Репина Кочубей присел у печи и рассказал командиру, как их сбили, как они вернулись в село, где был оставлен Дружинин, и попрощались с ним. В Станиславе они узнали о местонахождении полка, ехали на попутных машинах, потом на товарном поезде и догнали свою часть. Штурман говорил медленно, борясь с приятной дремотой. Ему было хорошо. Он опять в своем полку — в своей семье…
В морозный вечер Зорин вместе с сыном пришел в общежитие летчиков. Зорин молча присел у печурки и стал слушать мелодии русских песен, которые наигрывал баянист. Витя Зорин подошел к Репину и, заглядывая ему в лицо, спросил:
— Петя, завтра ты идешь на задание?
— Да.
— Над Германией пролетать будешь?
— А как же. Скоро все там будем, — подмигнул Петро.
— Вот здорово! — радостно воскликнул Витя. — Понимаешь, мне до зарезу надо побывать в Германии… А кончится война, в суворовское училище подамся.
Полковник, услышав последние слова сына, подтвердил:
— В Саратов поедет. Вырастет, — настоящим офицером будет.
Лицо Вити вспыхнуло румянцем. Приятно, когда с тобой разговаривают, как со взрослым.
— В суворовское? — переспросил Шеганцуков и удивленно поднял густые брови. — Зачем? После войны мир будет. Я демобилизуюсь, к себе в Нальчик поеду, строить буду… — Он замолчал и, посматривая на командира, нетвердо добавил: — Зачем после войны армия нужна?
— Загнул, — засмеялся Репин. — А враги куда денутся?..
— Эй, Петро, не смотришь в глубину, — добродушно ответил Шеганцуков. — Друзей будет больше, а когда друзей много, и враги не страшны.
— После войны и я думаю поехать учиться, — после паузы проговорил Колосков.
— Мне бы домик купить где-нибудь у речки, поблизости к авиационным мастерским, — вставил Исаев.
Пылаев в разговоре участия не принимал. Поглядывая на Зорина, он думал о том, сколько хорошего сделал для него этот человек. Ведь все основания были не допустить к полетам. А Зорин поверил ему. Великое это дело, когда тебе доверяют. Сил прибавляется, и только самый распоследний человек не делает всего, чтобы это доверие оправдать. И еще Пылаев думал о том, что жизнь Зорина — это армия. Он останется в полку и после войны. И он, Пылаев, с ним вместе. Тем более, что ехать ему по существу не к кому. Ему хотелось высказать все это командиру, но что-то удерживало его. После тяжелого ожога и гибели Назарова Василий вообще стал молчалив. Мало бывал среди людей, часами просиживал в кабине самолета… Отпустил бороду, которая скрывала шрамы на лице.