Семья Костелу Садояну жила бедно. Отец работал на электростанции, и его скудного заработка семье не хватало. Земли у них раньше не было, и только теперь, с установлением народно-демократического правительства, семья Садояну впервые получила землю и посадила виноградник.
Во время войны Костелу не раз помогал нашим патриотам, работавшим в тылу врага. В 1942 году он с группой румынских солдат дезертировал из армии и благополучно добрался к деду в горы, где скрывался до прихода Советской Армии.
Под влиянием событий, происшедших в его стране, Костелу Садояну вступил в социал-демократическую партию, был избран в правление профсоюза. Он теперь твердо знал, кто его враги, а кто истинные друзья. Он понимал, что не сразу придет хорошая жизнь в его страну. Но он знал, эту жизнь они построят. А трудности, что ж, это дело временное.
— Забегал домой, мать сказала, что Яша и ты продуктов нам дали. Спасибо вам! Этот год у нас тяжелый — засуха… Ну, мне надо идти, партнерша зовет.
— Откуда она?
— Из Бухареста, сама бессарабка, поет хорошо.
Как бы угадав желание советского летчика, певица на чистом русском языке запела громким, чуть гортанным голосом:
Василий слушал, задумчиво глядя в окно. К бадеге подъехала грузовая машина, и через несколько минут в зале появились двое румын и шофер — русский солдат. Они втроем ушли за тонкую перегородку.
К столу, где сидел Василий, подошел Санатеску.
— Заходил к вам на квартиру, — заговорил он. — Ручку я достал. Редкий экземпляр — два золотых пера.
— Сколько? — коротко спросил Пылаев.
— 400 тысяч лей.
Юлиу кивком головы подозвал официанта и заказал на двоих ужин.
— Спасибо, я ужинал, — сказал Пылаев.
— Ну выпейте хоть немножко коньяку.
За перегородкой опьяневшие заговорили громче. Пылаев весь превратился в слух, но уловил лишь отдельные румынские фразы:
— Понимаю, Михай, понимаю, почему ты так щедро угощаешь русских. Напрасно, ничего не получится…
— Наливай… Когда деньги есть, все получится… Санатеску посмотрел на Пылаева:
— Он прав, — заговорил Санатеску. — Сила — в деньгах. Таков закон XX века.
— В вашем понятии положение человека зависит не от его способностей, а от того, насколько он богат. Но вы забываете, что в Румынии наступило другое время.
— «Призрак ходит по Европе, призрак коммунизма». Так, что ли? — с иронией спросил Санатеску.
— Нет, это уже не призрак, а действительность. Жизнь возьмет свое. Будущее принадлежит коммунизму.
— Чистейшая пропаганда. Создать такое общество невозможно.
— Напрасно так думаете. Мы уже построили первое в мире социалистическое государство. До войны в нашей стране народ жил во много раз лучше, чем народы любого капиталистического государства.
— Я пока предпочитаю жить так, как я хочу.
— Понимаю… Жить по волчьему закону, без совести и стыда.
Санатеску натянуто засмеялся.
— Совесть можно купить и продать, она тары не требует, и ее переносить с места на место не надо. — Помолчав несколько секунд, он вдруг проговорил: — Я шучу, а вы уже подумали бог знает что?
— Во всякой шутке есть доля правды, — возразил Пылаев.
Начались танцы. Санатеску подошел к бессарабке, и они легко и плавно закружились вокруг столов. Василий рассчитался и встал. Направляясь к выходу, заглянул за перегородку. Там никого уже не было. «Эх, надо было солдатом тем заняться. А теперь улетела птичка… И вообще, зачем я нарушил приказ начальника гарнизона, запрещающий посещать бадеги?»
Василий прошел мимо большого парка и остановился на углу в раздумье, куда идти — домой или… «Нет, пойду к Лиде. Она сегодня дежурит, я обещал к ней зайти», — решил Пылаев.
В лазарете горел огонь. Василий раздвинул кусты акации и подошел к окну дежурной комнаты. Занавеска была приоткрыта. Возле стола сидели Лида и Колосков. Яков что-то горячо говорил, Лида, наклонив голову, слушала. Вот Яков пересел ближе, взял девушку за руку.
Дела… Вот, значит, как! Этого можно было ожидать. Теперь ясно, почему Лида не отвечает на его предложение. Яков из тех, кого женщины любят. Красавец, герой… Ишь, как напевает… Что ж делать? Пойти и все им сказать. Нет, нельзя, хватит с него происшествий всяких. Пусть делают, что хотят…
Пылаев отошел от окна. Куда же теперь? Домой? Нет, только не туда. И он медленно пошел в город. С аэродрома метнулся луч прожектора и выхватил большой кусок темно-голубого неба. У проходных ворот стоял часовой, освещенный электрическим фонарем. Это был Петро Репин. Он спешно одернул гимнастерку, выпрямился. Но Пылаев прошел мимо, даже не взглянув на сержанта.