Больше-то говорят, конечно, женщины. Мужики народ серьезный, на себе сосредоточенный. Их и поодиночке куда чаще, чем женщин, можно видеть. Прекрасная половина рода человеческого любит ходить парами, чтоб было с кем поговорить.
Вон вышли две молодые, нарядно одетые женщины, похоже, подруги — уж очень дружно и привычно, шаг в шаг, идут.
— А-а, не говори! — одна другой. — Все мужчины одинаковы, разве, что зарплата разная…
Ну, тут и разгадывать нечего: мысль, может, и не очень глубокая, но вполне законченная.
Еще две гражданки — постарше, поупитанней, с большими хозяйственными сумками в руках.
— Так он же тебя любит! — убеждающе восклицает одна.
— Если бы меня, — саркастически усмехается в ответ другая. — Мою жилплощадь!
Похоже, вариация той же темы.
А вот два интеллигента неспешно шагают — оба в кожанках и наимоднейших галстуках, с изящными, под крокодилову кожу, портфелями. Ну, и, разумеется, разговор у них высокоинтеллектуальный.
— Все дело в том, что для нее это чисто умозрительное, если не сказать абстрактное, понятие, выходящее за пределы той сферы эмоционального восприятия, в которой…
Тут, похоже, и не пытайся разгадывать, о чем речь. Надо с ними на ту сторону улицы перейти, чтобы только фразу до конца дослушать. Да и дослушаешь — еще не значит поймешь… Как далеко мы ушли, однако, в искусстве словоговорения! Язык нам дан вроде бы для выражения мыслей, чувств, понятий. А этот интеллигент сказал, поди-ка, два десятка слов и… ничего не сказал. Разве не искусство?! Но переведи эти «сферы эмоционального восприятия» на обиходный человеческий язык — и как знать, может, окажется, что говорят интеллектуалы о том же, о чем говорили женщины с сумками: кто-то из них не ладит с женой, поскольку любит не столько ее, сколько квартиру, и для жены его любовь, естественно, чисто умозрительное, если не сказать абстрактное, понятие…
— А ты ему что?
Это уже новая женская пара. Дементий и разглядеть ее не успел. Услышал только ответ на заданный вопрос:
— А я ему: нет уж, милый друг, я лучше одна буду. По крайней мере не бита, не мята, не клята…
Как просто и как хорошо сказано!
— Не подскажете, который час?
Дементий не сразу понял, что сухопарый, из последних сил молодящийся старичок в джинсах и вельветовой куртке обращается к нему. Старичок тоже поджидающе прохаживался на некоем удалении, а вот теперь подошел поближе.
— Подсказывать не буду, а просто скажу: шестой.
— Простите, сколько?
— Что сколько? — сделал вид, что не понял вопроса, Дементий.
— Сколько шестого? — нервно переспросил молодой старичок.
— Ах, значит, вас интересует не который час, а сколько времени? — нарочито медленно, растягивая слова, продолжал потешаться Дементий. — Так бы сразу и сказали… И времени сейчас двадцать девять минут и двадцать… нет, уже, считай, тридцать секунд шестого.
— Благодарю! — с плохо скрытым негодованием, сквозь зубы процедил старик.
— Ничего не стоит, — стараясь изобразить на лице невинную улыбку, ответил Дементий.
Ему всегда казалось насмешкой над здравым смыслом эта иносказательная манера справляться о времени: хочет человек узнать одно, а спрашивает другое. Он понимал, конечно, что своими ответами перевоспитать человечество ему вряд ли удастся, но если представлялась, как вот сейчас, возможность, то он не отказывал себе в этом маленьком удовольствии.
— Молодой человек, не подскажете ли…
Дементий резко обернулся: перед ним стояла улыбающаяся Маша.
— Подскажу, — он еще раз посмотрел на часы. — Ты пришла минута в минуту. Молодец!
Такой нарядной видеть Машу Дементию еще не приходилось. Белое у ворота и постепенно переходящее на груди в голубое платье плотно, без единой морщинки, облегало ее ладную фигуру. Волосы тоже были уложены более тщательно и, что ли, более художественно, чем обычно: на висках этакими пружинистыми колечками покачивались веселые, по-детски наивные кудельки. На одной руке — сумочка и легкий, в тон платью, голубой плащ, запястье другой обнимал массивный, из крупных плоских кусков, янтарный браслет. А еще и улыбка у Маши была сейчас какая-то другая — беззаботная, легкая, праздничная.
— Ну, что мы стоим-то? — Маша, конечно, заметила, что Дементий любуется ею, но она бы не была Машей, если бы показала, что ей это приятно. Где там! Она даже улыбку пригасила. — Пошли!