Киев был хорошо известен во всей Европе, он был больше и славнее многих тогдашних столиц, того же Парижа, например. Правда, Святослав, буйная голова, говорил своей матери Ольге, что не любо ему сидеть в Киеве, хочет жить в Переяславце на Дунае. Но говорил он так вовсе не потому, что родной город ему не нравился; завоевав всю Болгарию и угрожая столице Византии Царьграду, Святослав хотел перенести и свою столицу с Днепра на Дунай…
Византия была тогда одним из самых просвещенных и могущественных государств. Но, видно, не такой уж слабосильной была в те времена и Русь, если тот же Олег приколачивал свой щит к вратам Царьграда в знак победоносного похода на греков, и перед Святославом византийские императоры трепетали, неоднократно откупаясь огромными данями. Сколько мирных договоров между Византией и Русью было заключено! Но столько, если не больше, было между ними и войн… И все же с течением времени связи наши упрочались и расширялись. Не откуда-то, а из Византии пришла на Русь письменность, а с ней и вся «книжная премудрость» Древней Греции и Рима, других европейских народов. Оттуда же пришла к нам и первоначальная живопись вместе с архитектурой. И через какой еще город все это века и века «шло», как не через Киев!
Облачная пелена начала редеть, редеть, самолет разорвал ее в одном месте, в другом, появились синие окна, в которые проглядывала где-то далеко, на десятикилометровой глубине, осенняя земля. А вот окна стали почти сплошными, теперь лишь отдельные белые копны невесомо плавали в разных местах ставшего очень просторным неба. Теперь земля внизу просматривалась на огромном пространстве. В один охват можно было видеть леса и поля, села и города, дороги между ними и сверкающие на солнце реки. Правда, виделось все это не очень четко, сквозь сизую дымку, но грандиозность, обширность картины впечатляла.
И Викентию Викентьевичу подумалось, что наш взгляд в прошлое чем-то схож вот с этим обозрением земли с заоблачной высоты. Кипенно-белый обрывок облака, над которым проходил самолет, виделся резко, четко, во всей своей вещной красоте. И вон та горная гряда, что тянется в стороне, тоже видна хорошо. А чем ниже, чем ближе к равнине опускается взгляд, тем более расплывчатым все становится.
Киевский монах Нестор, когда писал свою «Повесть временных лет» — эту первую историю нашей Родины, — имел перед собой каких-нибудь двести лет. Если не считать краткого сообщения о легендарных основателях Киева — братьев Кыя, Щека, Хорива и их сестры Лыбедь, свое летописание Нестор начинает так называемым призванием Варягов на Русь. Память о многих исторических событиях еще была жива в народе, в его изустных преданиях, рассказы о других событиях летописец мог слышать и от их непосредственных участников, от очевидцев. Потому его «Повесть» так насыщена достоверными деталями, выразительными характеристиками исторических фигур, красочными и емкими диалогами. Он не просто сообщает, что Святослав, выступая в поход против степняков, загодя предупреждал их об этом или что князь ободрял свою дружину в тяжелый час битвы, летописцу известно, какие именно слова говорил при этом Святослав. И недаром же его знаменитое «Иду на вы» и не менее известное «Не посрамим земли Русской, но ляжем костьми, ибо мертвые срама не имут» прорвало глухую толщу веков и дошло до нас, дойдет, надо думать, и до наших потомков.
Нестор оглядывался всего на каких-то двести лет. Нам приходится оглядываться на тысячу с лишним. Он описал деяния нескольких князей. Перед нынешним летописателем — деяния сотен исторических фигур. И если киевский монах мог «позволить» себе не знать, что в те годы происходило, скажем, во Франции или какой другой европейской стране, нынешнему историку такое незнание непозволительно. И где уж тут пристально вглядеться в то или другое историческое лицо, запомнить, где, что и когда, при каких обстоятельствах он сказал да как поступил! Ладно бы знать, в каком веке он жил да с кем воевал (поскольку история каждого народа более чем наполовину есть история его войн с соседями).
И чем дальше идет время, тем обширнее становится историческая картина, и детали, ее составляющие — люди и события — теряют свою зримую определенность, становятся расплывчатыми, затуманиваются дымкой времени, будто смотришь на них вот с такой самолетной высоты…
Ну да историк, специалист, еще куда ни шло, может «вглядеться» в ту или другую историческую картину и представить ее в живой конкретности; в конце концов он должен уметь это делать — это его хлеб. Вопрос, как поделиться этим хлебом знания со своим современником — деловым, вечно куда-то спешащим, живущим не по дням, а по часам и даже по минутам?! До того ли ему, бедняге, чтобы знать, что было в Киеве или Новгороде тысячу лет назад, когда его ум и сердце постоянно занимают сиюминутные заботы и хлопоты. Да и зачем, скажите на милость, знать о делах тысячелетней давности, если они, по его понятию, не имеют к нему лично ни прямого, ни даже косвенного отношения и никак не соприкасаются с его повседневными делами?! Он проснулся утром по будильнику, наскоро позавтракал и — ноги в руки — на работу; отработал положенные часы — скорей домой к телевизору, смотреть футбол, хоккей или очередную серию фильма про шпиона, которого ловят, ловят и никак не поймают… Где тут, в какую щель дневного распорядка, можно просунуться прошлым векам? Разве что после телевизора, перед сном. Но и ложась в постель, человек опять же скорее подумает не о новгородском вече, а о завтрашнем профсоюзном собрании — ему на нем выступать…