V
«А не спеши ты нас хоронить» (с)
Грохот, раздавшийся совсем неподалеку, закладывает уши. Взметнулась вверх поднятая взрывом земля. Выругался сидящий рядом в окопе солдат.
- Эк, чтоб их… Шмаляют почем зря, а мы тут сиди, башку не высунь.
Сосед – почти ровесник, лет на пять всего старше. Смотрит почти в упор, уголок губ странно дергается. Контуженный что ли?
- Вот не ожидал тебя снова когда-то встретить. Тем более – тут. Ну, здравствуй, Одуванчик. – И улыбается – кривовато и чуть неуверенно-напряженно.
Память неожиданно подбрасывает картинку: пушистые золотистые цветочные головки – смятые, размазанные и перепачканные в грязи.
- Ромка?! – в этом возгласе соединились величайшее удивление и радость от встречи. Давешней детской обиды, разницы в возрасте – ничего этого нет и в помине. Теперь их объединяют общие воспоминания, двор, то, что сейчас они вместе здесь – в этом страшном месте, где каждый миг может быть последним. Они говорят о тех годах, когда судьба в лице родителей увела Ромку со двора и увезла в другой город. О том – что было в их жизни.
- А откуда ты мое прозвище-то помнишь? – он меняет тему, видя, как меняется лицо Ромки, когда разговор доходит до семей – каменеет, под челюстью начинают «играть» желваки, а сам Ромка резко замолкает. Но после заданного вопроса о прозвище по губам бывшего «недруга» скользит улыбка – немного виноватая, ностальгическая.
- Да вот… помню. И то, что тогда сотворил, тоже помню, представляешь? – чуть удивленно.
Олег присвистывает: - Ну и память.
Ромка хмыкает и продолжает: - Понимаю – столько лет прошло, но… Ты уж прости меня, Олег.
Он смеется и машет рукой. – Вот сейчас этих гадов отобьем и пойдем мировую пить. Не зевай только.
И они снова всматриваются в расстилающееся впереди поле, где среди травянистой зелени и цветов все увеличиваются пятна вывороченной земли и выжженной травы. Это горящее пространство все приближается. А затем слышится рокот моторов.
- Танки. Все, приехали. Теперь держись, Одуванчик. - Ромка криво усмехается, сплевывает и приникает к пулемету.
- Ты тоже. И помни – нам еще вечером пить.
Они перекидываются шутками, прекрасно понимая, что эти шутки могут быть последними в их жизни.
«Стрекотание» пулемета перемежается с уханьем взрывов, криками и проклятиями в адрес врага. Земля все больше покрывается воронками, горит трава, дым стелется по земле, заставляя горло судорожно сжиматься, а глаза – слезиться.
Очередной взрыв – безумно громкий, а затем наступает пустая и звенящая тишина… И только на краю ямы, которая только что была окопом, колышется пушистая желтая головка на преломленном хрупком стебельке. Одуванчик.
VI
«Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха…» (с)
Он отрывается от толстой тетради, заслышав топот маленьких ног, приближающийся к комнате. Снимает очки в тяжелой оправе, трет переносицу и утомленные глаза. И без того покривленный рот трогает улыбка, заставляющая угол губ дергаться. Но во взгляде, обращенном на вошедшего в комнату маленького человечка, столько теплоты и радости, что даже превращенная в гримасу, улыбка не пугает.
- Паапааа, а что ты пииишешь? – Забавно растягивая гласные, мальчуган забирается к седовласому изуродованному человеку, пытается притянуть к себе тетрадь в плотной темно-бордовой обложке.
Мужчина перехватывает крохотную лапку сына, а другой рукой отодвигает тетрадь подальше: - Это я пишу тебе, когда ты станешь постарше, и другим детишкам, когда они будут взрослыми. Это то, что я помню.
- Сказка, да? – Мальчик не оставляет попыток ухватить тетрадь, но уже не всерьез – сейчас он нашел себе другое развлечение: успеть убрать руку от тетради раньше, чем ладошка окажется в руке отца.
Тот обхватывает сынишку поперек тела и усаживает к себе лицом. Хмурится, отчего лицо становится почти страшным.
Но мальчик только смеется. Теребит густую шевелюру, перебирая тонкими пальчиками серебристые пряди.
- Не будь букой-злюкой. Ты хорооооший. Бееееленький. Пушиииистый. – Мальчуган замолкает задумчиво, подражая отцу, хмурится. А потом выдает. – Как одуванчик.
Олег смотрит на него чуть удивленно: - Это тебе мама сказала?
-Неееа, бааабушка. – Мальчуган мотает головой. – Она сказала, что ты сейчас – белый одуванчик, а был жееооолтенький.
Олег смеется. А затем осекается, чувствуя, острая боль рвет грудную клетку. Давится кашлем, чтобы не напугать сынишку.