Вдруг, когда бывший офаним раскрыл еще одну пару крыл, а лики его слились, вся его фигура полыхнула огнём, как оно было в привычках серафимов. Только пожара тут и не хватало! – чертыхнутся я, видя, как полыхнул псалтирь на аналое. Как почернело от жара дерево и зловещим багрянцем залило иконостас позади.
Жар был так велик, все раскаляясь, что вскорости расплавил бы и камень. Я действовал быстро. Мне этого светопреставленья в центре города не нать! Потому я прыгнул на то, что нынче выглядело как пылающий серафим, и накрыл его своими крылами, уронив на пол. Балахон выжгло к хуям в момент. В нос шмальнуло амбре горелой синтетики. А пиздели, что чистый хлопок! Ну хоть штаны с ботинками уцелели. И пламя унялось.
Я приподнялся, поглядев на того, кто это всё безобразие учинил. Теперь он выглядел как обычный ангел, только сильно потрёпанный и обожжённый. От крыл – увечные лохмотья. Один небесно голубой глаз залит кровью полностью, другой – вполовину, шевелюра свалялась и скрутилась от жара, половина лица прогоревшая. А на груди, за изодранным облаченьем, печать. Я пригляделся и выматерился во всю ширь лексического разнообразия, от души и от чистого сердца. До меня теперича всё дошло. Сошёлся витражик!
«Подвернулся ж ты под горячую руку!» – недовольно пробормотал я, взвалил на плечо до сих пор содрогавшееся от невольных трансформаций тело и понёс на выход.
«Пускай вера твоя станет тебе наказанием!» – гласил кровавый орнамент, если вкратце. Свои же Вышние его, так виделось, в камень и заковали, чтоб не мучалси. Ангелы-то бессмертны, ко всему прочему. А с таким проклятьем, вплавленным в плоть... Только что зачарованная глыба и сдерживала вереницу мучительных превращений. Сам Люцифер эдакой чёрной меткой наградил бедолагу. Это дело-то серьёзное. Хотя на кой ляд Деннице опускаться до наказанья какого-то глупого ангела?.. Не таков он. Разве что...
«Блять, где он?» – оказавшись на улице, принялся я тормошить свою ношу, усадив мытаря на каменные ступени. Он бессмысленно глядел на меня заплывшими кровью глазами.
«Обломок меча Люциферова! Ты ж его поднял!» – выдохнул я уже почти зло. Ангел вздрогнул, точно напоминание всерьёз напугало его, и тело несчастного снова принялось вершить свою мучительную метаморфозу.
«Едрить через колено!» Я сызнова расправил крыла и накрыл ими этого невезучего дурня. Превращение остановилось. Смерть в глубинном своём проявленье останавливала всякий процесс. А я всё ж таки формально на должности ангела смерти. И это в данном случае хотябысь играло на руку. Но не сидеть же мне с ним, как курица наседка теперь?! Я потянулся привычным жестом к карману, скользнув по собственному гладкому боку, покрытому чешуёй. Сук, от толстовки только манжеты остались, сиги сгорели к херам! Ёбана! Я разозлился. Аж втащить этому тетере захотелось, хоть он и не виноват. Только что его жалкий вид меня останавливал.
Тем временем кто-то кинул на мою голую спину большой, тяжёлый и плотный платок. Я глянул поверх простёртого крыла. А, Вёльва, старая хрычиха. Ну облагодетельствовала, хоть какой-то с тебя толк. Я стянул тряпку и кое-как укутал трясущегося точно в горячке ангела: он тоже был не шибко одетый. Серафимам покровом пламя служит. Вот оно всё и сожгло. К чёртовым внукам и правнукам.
Так. К начальству моему тащить его что ль? Тю. Опять я буду без вины виноватый, что по-тихому не уладил и не утряс такое-то явление-появление, – покосился я на бараний гурт, лупавший на нас бездумно и испуганно. – Опять мне поди пригрозят, что разрешенье отымут на пребыванье в миру. А я жинке обещал же отпуск, все дела…
Да и придури этой помочь худо-бедно надо бы. Ангел же. Вроде как собрат. Вроде.
И вдруг меня осенило. Я вообще был склонен к спонтанным озареньям, вспыхивая как та самая лампочка Ильича. И медленно перевёл взор с прищуром наверх, на балюстраду. А затем, сцапав укутанного в расписной платок несчастливца и наглым образом подзабив на ментальное здоровье очевидцев (бля, вы только что офанима видели, сука! Вы уже лыжами нацелены в психдиспансер — выкупайте путёвочки), я взлетел навстречу хреначившему в морду дождине. Держа содрогающееся тело подмышкой, приземлившись, я направился прямиком к нужному слоту.
Как говорится, вот стоит статУя, у статУи нету ху..дожественной ценности. А трещина в затылке есть, будто у нее барсетку недалече отжали в тёмном переулке.
Я свалил горе-ангела хер пойми какой породы, который опять исподтишка попытался обернуться жуткой хренью, и накрыл его крылом.
«Ты мне давай без этого!» – строго погрозил я пальцем засранцу. А затем с лёгкой руки свалил скульптуру с балюстрады и располовинил. Внутри было пусто. Ну да, её ж осматривали. Я сдвинул шапку на лоб и раздумчиво поскрёб когтями затылок.