А потом, когда почти ужо разочаровался в своей дедукции или как там её, внезапно кой-чего почуял, вглядываясь в стенки «кокона» изнутри. Звук такой шёл от этих половинок. Я по наитию уложил стонущего страдальца в одну из них, придвинув вторую.
Ангел почти механически сложил руки на груди, половинки камня начали смыкаться, со стенок же к его ладоням змейками потекло вязкое золото, на глазах отливаясь во фрагмент болезненно сверкавшего в осеннем сумраке лезвия.
В последний момент я просунул пальцы в зазор, кроша камень, и впился в острие. Порезался. Ёбаный ж ты нахуй! Но вытащил обломок, поскользнулся на мокром гладком граните, комично шлёпнувшись на жопу, но не выпустив останки великого клинка.
Пиздос, чуть без пальцев меня не оставил!
Камень-«кокон» тем временем раскрошился, явив не унимавшемуся ливню измочаленное беспокойной переменой форм тело ангела. И останки крыльев. Где твои крылья, которые нравились мне? Ко всем драным бесам сгорели в огне.
Под действием печати ангел опять, страдальчески изогнувшись, начал меняться. Я рванул к нему, укрыл крылами. Мои-то ниче, да и запаска есть, если вдруг парочка погорит. А вот горемыке не свезло.
Я поглядел на осколок клинка в своей руке, на грудь ангела, обезображенную печатью, и, плюнув, принялся резать поверху новые руны. Кто попало б не смог. Такому клинку приказать – это власть надо иметь. Она у меня была, хоть я и старался попридержать ее в загашниках, как тот самый косарь до зарплаты. Но тут пришлось пожертвовать заначкой. Вот такой я меценат. Добряк просто. Филантро.. стопэ. Филангелист? Есть такое слово? – вот о чем думал я, пока, распахнув залитые кровью глаза ангел истошно вопил. – Сдюжит аль подохнет? Ну увидим.
Тело его упрямо пыталось стать чем-то иным, противясь новому заклятью. Плоть кипела, оправлялась как воск, вздувалась кровавыми волдырями. Череп с треском расслаивался на четыре застывших в надрывном крике чудовищных лика, рёбра, выпячиваясь из-под резака, раздаваясь в ширь, покрывались жуткими залитыми кровавою поволокой глазами.
Где моя доплата за вредность? – негодовал я, созерцая сей сумасбродный процесс.
Проклятье моими стараниями чуть ослабло. А теперь будет самый трешак, – вздохнул я, свободной рукой прижимая сросшиеся морды к полу, обездвиживая руки мученика своими крылами. И принялся срезать пласт кожи с печатью. Пришлось задействовать ещё парочку крыл. Со стороны я небось походил на паука, скрутившего несчастную жертву. Но чё поделать? Наша служба и опасна, и трудна, и кабздецки всем видна, если так орать! Как он не отрубился ещё?! А, ну вот. Наконец-то.
Оторвав кровавый лоскут кожи, за которым от сведённого судорогой тела тянулся чёрный дымок, я выдохнул, резанул по шипящей черноте лезвием, рассёкши её, и плюхнулся на залитый дождём пол, разглядывая ёбаную шагрень, оставшуюся у меня в руке. Ну красиво. В рамочку повешу нах. И только потом оглядел свою пятерню: вся изрезана, пальцы еле держатся, сугубо на честном слове. Всё, бля, беру больничный! – раздражённо вздохнул я, швырнув клинок и лоскут на гранит. И тут заприметил платок, который, брыкаясь, отшвырнул ангел.
Перемотав руку старухиным подарочком, я тяжко вздохнул. Опасна моя кровушка. Негоже её тута размазывать. А этот вон сам зарубцуется, если не преставился ишшо.
Ангел лежал в луже собственной крови, его волосы свалялись от возни и борьбы. Грудь была раскурочена в хлам. И вдруг.. кровь тонкими струйками потекла обратно, он пошевелился. Живой, ты подумай! – приподнял я бровь.
А после, обратив ко мне сызнова воедино сросшийся лик с посветлевшим глазами, ангел еле слышно прошептал своё вымученное спасибо.
Вот всегда так: горлопанят эвон во всю ивановскую, а спасибо тебе говорят шёпотом. Да и не булькает оно.