Васильев, чувствуя, как краска бросается ему в лицо, отвел глаза. «И об этом знает», — подумал он и энергично запротестовал:
— Товарищ старший политрук, ведь как дело было. Этого Урсунбаева, помните, я сам в батарею взял, ну и… долгом своим считал сделать из него артиллериста. На первый случай — заряжающего. А он выстрела боится. Я его во время стрельбы к орудию, а он только «Огонь!» услышит, уши руками зажмет и — в сторону. Бился-бился, что с ним сделаешь? Ну и…
— Ну и что? — вставил Михалев, с трудом удерживаясь от смеха: он только что слышал эту историю от самого Урсунбаева.
— Ну, подвел я его к орудию и стоял с ним так, пока огонь вели… Какое же тут рукоприкладство…
Михалев теперь уже откровенно расхохотался.
Глядя на него, заулыбался виновато и Васильев. Он понял: гроза прошла.
А Михалев, отдышавшись, спросил:
— А знаешь ли ты, что Урсунбаев сам по этому поводу говорит? «Зачем, говорит, командир ругал-ругал? Сразу бы так сделал. Я теперь ничего не боюсь». Что ж, как сугубо индивидуальный, такой метод, может, и оправдан, но больше его не повторяй.
Михалев стал собираться, Васильев стоял молча. «Что же, он забыл? Неужели раздумал?» Улыбка постепенно сползла с его губ, и он уже было открыл рот, решившись напомнить, но Михалев, одетый, вынул из кармана вчетверо сложенный листок бумаги и протянул Васильеву.
— Вот тебе рекомендация. Думаю, кандидат ты достойный. Подчиненные тебя уважают и даже, я бы сказал, любят. Дорожи этим. Ну а недостатки… Ты сам их знаешь, исправляй. Я, между прочим, пишу там и об этом. Чтобы помнил.
И, крепко пожав руку оторопевшему Васильеву, Михалев вышел.
— Товарищ старший политрук, — очнувшись, закричал Васильев, выскочив из блиндажа. — Провожатого возьмите.
— Не надо, сам дойду, — послышался удаляющийся голос комиссара, — дорогу знаю хорошо, а стреляют сейчас редко.
…Быстро, незаметно промелькнула дружная весна, началось лето, а вместе с ним и новое наступление немецко-фашистских войск. Снова загремели по всему фронту ожесточенные бои, закурилась пыль по дорогам. Войска медленно отходили, оказывая упорное сопротивление врагу. Вместе с ними отступал и дивизион Ковтунова. От рубежа к рубежу откатываясь назад, батареи вели огонь прямой наводкой по танкам и пехоте.
Злые, молчаливые, в коробящемся от пота и пыли обмундировании шли артиллеристы через города и села, шли на восток, а оглядывались на запад. Они знали, что вернутся еще, чтобы отомстить за поруганную землю, за кровь товарищей. Шебекино, Старый Оскол, Новый Оскол, Острогожск… — отмечал у себя на сложенной гармошкой, пахнущей свежим гуммиарабиком карте Ковтунов и думал: «Да, не придется тебе, Троицкий, и в этом году поступить в институт. Не так, брат, оказывается все просто…» Вместе с войсками фронта дивизия прошла Коротояк и Лиски и прочно закрепилась на Дону у города Серафимович.
Уже гремели ожесточенные бои под Сталинградом, и Военный совет фронта в обращении к войскам призывал стойко оборонять занимаемые рубежи. Оборонять и готовиться к наступлению.
Более четырех месяцев город-герой отбивал неистовые атаки врага и с суши и с воздуха. И каждый день в течение этого долгого времени артиллеристы дивизиона капитана Ковтунова, как, впрочем, и все бойцы Донского фронта, нетерпеливо ожидали свежей газеты, сводки Сов-информбюро и столь же нетерпеливо спрашивали командиров и политработников: держится ли знаменитый дом Якова Павлова, сколько гитлеровцев истребил снайпер Василий Зайцев, отбила ли вражеские атаки дивизия генерала Родимцева? Они сокрушались, что не они дерутся там, в Сталинграде, что им все еще приходится сидеть в обороне где-то на второстепенном участке, в стороне от главных событий.
— Когда же мы? — спрашивал у командира дивизиона коренастый широкоскулый командир орудия старший сержант Тогузов. — У меня расчет такой темп огня дает — все нормы перекроет!
— Товарищ капитан, — докладывал командир отделения разведки Троицкий, недавно получивший звание сержанта. — Цели разведаны, данные точные, можете быть уверены!
Не менее их томился затянувшейся обороной и сам командир дивизиона. Но его худощавое обветренное лицо было непроницаемо. С невозмутимо спокойным видом он терпеливо разъяснял подчиненным, что необходимо измотать, обескровить противника, а уж тогда… Скоро ли придет это «тогда», он, разумеется, не знал и сам, но к наступлению готовился деятельно. С утра до вечера артиллеристы тренировались в ведении огня, потели, отрывая орудийные окопы, учились заменять друг друга в расчетах.