Что это было — я понимала плохо.
Школьные подруги рассказывали о влюбленностях понятно: «он посмотрел, я покраснела, мы переписываемся». Там была логика, была последовательность, был какой-то взаимный электрический ток, может, слабый, может, воображаемый, но двусторонний.
У меня не было ничего двустороннего.
Был человек, который приходил по пятницам и не знал о моем существовании ничего, кроме имени. Была я — с чайником и тремя секундами и ритуалом, который не имел никакого будущего и я это знала.
Знала — и не могла иначе.
Вот что самое странное в этом возрасте: ты понимаешь умом. Умом — все понимаешь. А что-то внутри продолжает передвигать мебель на несколько сантиметров. Снова. И снова. Независимо от твоего согласия.
В ноябре он пришел с свежим, аккуратно обработанным порезом на скуле. Я не спросила. Никто не спросил вслух, хотя мама посмотрела с той секундной тревогой, которая у нее всегда.
Я смотрела на этот порез весь вечер.
Не романтично, не так, как в книгах, где героини находят шрамы красивыми. Просто смотрела и думала: что-то с ним случилось? Что-то, о чем он не расскажет. Что-то, что он несет в себе так же, как несет эту усталость вокруг глаз, привычно, без жалоб, как будто это просто часть комплектации.
Мне хотелось спросить. Просто: «как ты?». Не потому что влюбленность, не потому что ритуал. Потому что просто…. как ты?
Я не спросила. Налила чай, ушла к себе.
Потом была зима, потом весна, потом лето без пятниц, они с Владом уехали куда-то, мама говорила «служба», папа говорил «не спрашивай», я не спрашивала. Летом пятницы были просто пятницами, обычными, без сдвига внутри, и я думала: вот, прошло. Отпустило. Так бывает в четырнадцать, быстро вспыхивает и гаснет, я слышала.
Осенью он пришел в первую пятницу октября. Шаги на лестнице. Ступенька. Точка. Что-то внутри сдвинулось, а я поняла: нет. Не прошло. Просто ждало, пока я перестану за ним следить.
Не рассказала никому.
Не подругам, хотя, они бы не поняли, или поняли бы неправильно, или начали бы давать советы, а советы здесь были бессмысленны. Не маме, мама бы испугалась, и правильно бы сделала. Не Владу, это даже представить невозможно.
Я аккуратно носила это в себе, как носят что-то хрупкое, о чем знают: уронишь — не склеишь. Не говорила вслух. Не давала имен.
Потому что знала: слова делают вещи настоящими. А некоторые вещи лучше оставить без имени, просто чтобы было чуть легче жить с ними рядом.
Ему двадцать восемь. Мне — четырнадцать.
Он служил с моим братом, приходил в наш дом, пил мамин чай и смотрел на дождь в окне. Он не знал, что я считаю его шаги на лестнице. Не знал про три секунды и чайник. Не знал ничего.
Это было правильно. Это было невыносимо.
Это было мое, единственное и полностью мое, без дележа, без объяснений. Первое чувство, о котором я не знала, как говорить.
Может, потому что оно было слишком большим для слов, которые у меня тогда были. Может, потому что слова пришли бы позже, а он уже ушел бы. Как уходил каждую пятницу.
Твердо. Без оглядки.
Дверь закрывалась и в квартире снова становилось на несколько сантиметров не так. Я шла к себе. Садилась на кровать. Смотрела в потолок. И ждала следующей пятницы.
Не потому что надеялась. Просто — ждала. Потому что больше не умела пятниц без него.
Глава 2 «Семнадцать»
Три года это много и мало одновременно.
Много, если считать пятницами. Мало, если смотреть в зеркало и замечать, что что-то изменилось, а ты и не уследила когда.
Исчезла девочка с алгеброй. Появилась другая я, с теми же глазами и тем же молчанием внутри, но уже в другом теле, которое я еще не совсем понимала и которого немного стеснялась. Дома этого не замечали.
Дома я по-прежнему была Юлька-младшая. Мамина помощница, папина отличница, Влада сестра. Набор функций с именем. Очень любимый набор, в этом не было сомнений, но… все же набор.
Когда за столом говорили о взрослом, смотрели на меня с той особенной улыбкой, которая означает: ты не поймешь, подрасти. Я понимала. Молчала.
Другие видели, что я выросла.
Подруги, незнакомые мальчики в метро, тетя Лена на семейном ужине, которая вдруг сказала маме вполголоса, думая, что я не слышу: «Юля у тебя совсем выросла. Смотри, какая».
Мама ответила что-то нейтральное. Я сделала вид, что читаю. Мне было семнадцать, я знала, что изменилась. Просто не знала — для кого и зачем.
День рождения Влада отмечали как всегда дома.
Двадцать девять лет — это уже не «накрываем поляну у нас», сказал он маме, это «зову своих, сами разберемся». Мама сказала «хорошо» голосом, который означал «я все равно приготовлю», и приготовила.