Майор знакомил ее с какими-то военными чинами, от которых она не узнавала ничего нового, а выслушивала лишь искренние соболезнования.
— Это нелегко, но постарайтесь быть сильной и набраться терпения, — говорили ей. — Если он жив, мы сделаем все для его освобождения.
От майора она узнала, что трехсторонние консультации продолжались и якобы российской стороне был представлен список находящихся в плену военнослужащих, которых предлагалось обменять на плененных чеченцев, и, в частности, на старого знакомого Маши — полевого командира Абу.
— Полковник есть в этом списке? — вскричала Маша. Майор развел руками.
— Увы… Но если он и находится у них в руках, то мы не должны на этом настаивать. В любом случае они должны первыми назвать свою цену.
— И вы отпустите Абу?
— Что касается меня, то я бы этого подонка своими руками придавил… — проворчал Василий, но поспешно сказал:
— Простите меня… Мы хлебнули с ним лиха!
— Так власти не согласятся его обменять?
— Думаю, нет.
— Вы мне забыли что-то сказать, — проговорила Маша, прямо глядя ему в глаза.
— Да вроде бы нет.
— Список людей, предназначенных к обмену с обеих сторон, уже согласован?
— В-возможно, — ответил он.
— Сколько человек с каждой стороны?
— Я не могу вам этого сказать…
— Василий, — воскликнула она, — вы же понимаете, что полковник может не дождаться следующего обмена!
— К сожалению, Маша, от меня это не зависит. Я понимаю, что вам тяжело…
— Вы-то хоть не занимайтесь словоблудием! — вскипела Маша. — Лучше скажите, если бы чеченцы предложили обменять Абу на полковника, власти бы согласились?
— Согласятся, — твердо сказал майор.
— Почему же они не предложат этого? — горестно проговорила Маша.
— Я же уже сказал. Лучше, если чеченцы сами назовут цену. Боюсь, они могут не отдать полковника за Абу.
— Значит, все кончено, — прошептала Маша.
— Если он жив, они обязательно начнут торговаться. Если он жив, он выберется оттуда!
— Если он жив…
Отчаяние чередовалось в ее душе с яростью. Как он мог быть таким беспечным? Как он мог так поступить с ней? С ней и с их ребенком?
— Уже задействованы люди, которые вошли с ними в контакт и пытаются либо узнать, в каком состоянии он находится, либо получить тело. Поверьте, Маша, я готов на все ради его освобождения, если бы только знал, как это сделать…
— Я это знаю.
Когда Маша улетала из Грозного, майор пообещал сообщить, если удастся что-то узнать. Маша знала, что они не просто друзья. Майор и полковник были как братья.
— Я жду от него ребенка, — грустно сказала Маша, целуя майора.
— Он мне говорил… — тихо признался тот. — Пожалуйста, — попросил он смущенно, — не вини Волка в том, что произошло.
— Вы тоже зовете его Волком, — удивилась она.
— Он и есть ненормальный Серый Волк, которому больше всех надо. Он и меня однажды собрал в поле по кускам, обрызгал живой и мертвой водой и заставил жить… Не забывай его, Маша!
Провожая Машу, майор крепко выпил на пару с администратором Татьяной, и теперь в его голосе звучало что-то вроде умиротворения и примирения с суровой правдой жизни, какие обычно нисходят на человека только во время поминок.
LI
Возвратившись в Москву, Маша сделала все, чтобы не сойти с ума. А именно с головой ушла в работу и заботу о будущем ребенке.
Зато по ночам ее изнуряло отчаяние.
Рита старалась не отходить от Маши, но ни словом, ни намеком не решалась посоветовать ей то, что у всех вертелось на языке — сделать аборт. Пока не поздно.
Для самой Маши было совершенно очевидно, что именно это ей и следовало сделать. Тем более что, положа руку на сердце, она уже считала себя вдовой.
И возненавидела бы каждого, кто попытался бы утешать ее бреднями о том, что в жизни бывают чудеса.
Почему она отказывалась сделать аборт, она и сама толком не понимала.
У нее в душе словно схватился какой-то высококачественный цемент. С тех пор как она вернулась в Москву, Маша не проронила ни единой слезинки. Глядя на нее, Рита несколько раз сама принималась взахлеб рыдать. Так что Маше самой приходилось успокаивать подругу.
— Разве ты забыла, что я запретила меня жалеть? — строго говорила она.
— Я помню, — отвечала Рита и снова принималась рыдать.
Майор Василий позвонил только один раз. О Волке не было абсолютно никаких известий. Между прочим он сообщил, что в течение ближайших дней должен состояться обмен пленными.
— Я вставлю это в вечерние новости, — сказала Маша.
— Это не секрет, — ответил майор.
Когда Маша рассказала об этом господину Зорину, тот поинтересовался, не возьмется ли она сделать на эту тему специальный репортаж.
— Но о предстоящем обмене у нас нет практически никакой информации, — пожала плечами та. — виновники и военные считают, что лишние разговоры об этом осложнят процедуру. Вряд ли мы узнаем что-нибудь кроме того, что уже известно.
— Неужели репортаж о таком необыкновенном событии мы опять получим лишь от наших зарубежных коллег? — ревниво процедил господин Зорин. — Кстати, — спохватился он, — ты еще не в курсе, что корреспонденту «Франс-пресс» вместе с миссией Красного Креста удалось побывать в горном селении, где теперь содержатся кавказские пленники — российские военнослужащие, и даже демонстрировали яму, где якобы сидит какой-то ценный русский полковник…
Господин Зорин был изрядно удивлен, что не успел он договорить эту фразу, как геройская журналистка Маша Семенова уже лежала в обмороке.
Едва она пришла в себя, как выяснилась еще одна немаловажная подробность.
— Господи, Маша, по-моему, тебе уже пора уходить в декретный отпуск… А я-то чуть было не собрался откомандировать тебя на полуподпольную пресс-конференцию, которую сегодня дает наш старый знакомый Джаффар, — сказал господин Зорин.
— Вы что, какой отпуск? — возмутилась Маша. — Мне до отпуска еще два квартала!
— Тебе виднее, — пожав плечами, продолжал господин Зорин. — Так о чем я?.. Так вот, ожидается что-то вроде маленькой сенсации опять-таки в основном для иностранных журналистов. Якобы секретно Джаффару передали очередное заявление боевиков в связи с недавними бесчинствами федеральных войск… Джаффар, как тебе известно, предпочитает зачитывать подобные документы перед западными журналистами. Во-первых, они более кредитоспособны, а во-вторых, на западную публику эти заявления обычно и рассчитаны. Но если ты постараешься, он сделает для тебя исключение. Ведь поил же он тебя чаем!
— Я постараюсь, — заверила Маша, придерживая ладонями свои колени, которые так и ходили ходуном.
Нельзя сказать, чтобы слух о пленном русском полковнике вызвал у Маши чрезмерный оптимизм. Но то, что в яме сидел именно Волк, — в этом она ни секунды не сомневалась.
Рита сообщила Маше, что, по ее сведениям, деятельность гуманитарного фонда и общества братьев-мусульман, где председательствовал Джаффар, вызывает у властей растущее неудовольствие и, по всей видимости, имеет прямую связь с вооруженной оппозицией и, так сказать, является ее неофициальным рупором.
С тех пор, как Маша последний раз общалась с Джаффаром, его организация успела несколько раз поменять как адрес, так и вывеску. Теперь она называлась не то обществом друзей ислама, не то культурной ассоциацией фундаменталистов-исламистов.
Через знакомую журналистку из Ай-Би-Эн, с которой Маше однажды довелось отсиживаться в Грозном в одной траншее и которую при Маше контузило на одно ухо, удалось прознать контактный телефон организации.
Когда Маша услышала в трубке знакомый, с мягким восточным акцентом голос секретаря Джаффара, записанный на телефонный автоответчик, она кратко продиктовала: