Баррас позже инстинктивно почувствовал эту опасность и, подбирая состав директоров, он не включил туда Талейрана, обладателя острого, блестящего ума, отделавшись назначением его министром иностранных дел.
И вот… только что изобретенная семафория принесла для некоторых страшную весть: Наполеон самовольно возвращается в страну. Для чего? Кто позволил? Что делать? Последний вопрос мучил Барраса сильнее всего. Что-то надо было решать, а что? Арестовать за самовольное оставление армии и отдать под суд? Но… нет! Надо посоветоваться. Но с кем? С этими ничтожными Гойе или Муленом, которых он назначил директорами за их никчемность? Или с этим хитрецом Сийесом? Нет! От него можно ожидать чего угодно, только не нужного совета. А Тайлеран? Кому он обязан своим министерским постом? Пожалуй, пожалуй. Баррас появился на пороге кабинета Тайлерана неожиданно, чем привел министра на какое-то мгновение в замешательство. Он приподнялся и с нескрываемым удивлением на лице посмотрел на неожиданного гостя.
— Ты кого высматриваешь? — подходя к нему и протягивая руку, спросил Баррас.
— Да смотрю, нет ли за вашей спиной солдат и не пришли ли вы за мной, как приходили за Робеспьером.
Это напоминание немного покоробило вошедшего, но он попытался отшутиться:
— У меня еще нет достаточных мотивов, чтобы это сделать!
Не остался в долгу и Талейран. Усмехнувшись, он сказал:
— Было бы желание…
Они оба рассмеялись.
Когда-то этот кабинет занимали королевские министры. Это было огромное помещение, выполненное в стиле рококо. Все эти амуры, русалки, фантастические фигуры ассиметричного исполнения несли в себе дух интимности, комфорта. Тяжелые бархатные шторы добавляли таинственности и как бы звали к открытию души. Много позолоты. Дорогая мебель покоряла своей изящностью и качеством исполнения. Баррас здесь был впервые и, не скрывая любопытства, рассматривал кабинет. Хозяину же не терпелось узнать, зачем пожаловал такой высокий гость. И он подал голос:
— Его делали, чтобы поразить иностранных дипломатов, и те, уходя отсюда, выносили с собой мнение о величии и могуществе Франции.
— Да, — Баррас понял сигнал и, садясь в кресло у отдельно стоявшего столика, дал понять, чтобы Талейран присоединился к нему.
Министр вышел из-за стола и, прихрамывая, подошел к Баррасу.
— Чем могу служить? — усаживаясь и набрасывая больную ногу на здоровую, спросил он. Баррас посмотрел на него, обдумывая, как начать разговор. После минутного молчания, он наконец заговорил:
— Наш общий друг прислал весточку, — сказал он, взяв из подставки перо и начав его рассматривать.
— Вы кого имеете в виду?
— Я имею в виду того человека, за которого вы просили, чтобы отправить в Египетский поход.
Талейран усмехнулся. Ему стало все понятно, но он не подал вида.
— Я помогал ему, считая, что Бонапарт правильно поставил вопрос. Настало время подорвать мощь Англии, наглость которой переходит все границы. Необходимо отнять у нее источники получения дешевых материалов.
У Шарля затекла нога. Он поднялся, сильно прихрамывая, прошелся по пушистому ковру от стола до двери. Вернувшись, оперся о стол и продолжил:
— Я бывал в этой стране и знаю, как они смотрят на нас.
Баррас поморщился. Он пришел сюда совсем с другими намерениями, а не дискутировать по известным проблемам.
— Друг мой, — поднялся Баррас, — не забывайте, что я помогал вам.
Они делано рассмеялись. Поль продолжил:
— А пришел я к вам, зная ваш живой ум, — при этих словах он посмотрел на Шарля.
— Слушаю вас.
— Этот человек, несмотря на свою молодость, многое успел сделать.
— И для вас, — вставил Шарль с улыбкой на лице.
— Для Республики, — поправил его Баррас.
— Помните слова: «Государство — это я».
Они опять рассмеялись.