– А мне кажется, что короп, уж больно чешуей блеснул, как будто горсть монет в глаза бросил, – сказал Игорь Николаевич, по привычке называя карпа по-местному коропом. А затем задумчиво добавил: – А вообще, лихо ушел, отчаянно. Вырвал жизнь свою у нас… Уважаю таких…
Но, поглядев на ужаленного неудачей старика, Игорь Николаевич подошел к отцу и ласково потрепал его по плечу. Ему стало в это мгновение невыразимо жаль отца, и подумалось вдруг, что вот так, незаметно, ненавязчиво и происходит смена поколений. Только теперь он обратил внимание, как заметно постарел, осунулся и покосился его батя, еще некогда грозный и авторитетный начальник, важный в своих блестящих полковничьих погонах, с детства вызывавших у Игоря трепет.
– Да что ты, батя, нам же главное пообщаться, получить заряд эмоций, плеснуть в кровь адреналинчику. Так что в этом смысле рыбе надо спасибо сказать – раззадорила нас.
– Да ну тебя, – с досадой отмахнулся Николай Арсеньевич, принимая неудачу на свой счет, – старею просто, вот все и валится из рук, а тут еще под руку…
– Э-э, ты глупости брось говорить, вот закончу эту бездарную войну, будем мы с тобой рыбачить ой-ой-ой…
А сам подумал, что закончить войну ему можно, только получив высокую должность, замкомдива или комдива например. Протиснуться между генеральскими отпрысками и преданными псами конкретных матерых личностей, забаррикадировавшихся в штабах, очень уж непросто. Ну или уйти на пенсию – выслуги-то уже на двух офицеров хватит. И Игорь Николаевич глубоко вздохнул, выдав себя отцу. Тот угадал ход мыслей сына, сам бывал в его шкуре не однажды и потому переживал победы и поражения вместе с сыном. Да и разве можно было на рыбалке без главных разговоров, оба это слишком хорошо понимали.
– Слушай, а я что-то не пойму, война-то ведь официально закончена. И Путин прямо об этом заявил.
– Ну да, все правильно. Еще три года назад. Но это, как у нас говорят, чтобы усыпить сторожевого пса демократии со странным именем «международное сообщество». С того времени у нас конфликт с чеченским народом сузился до перманентного противодействия бандитским формированиям. Это удобно и по другим причинам. Например, с тех пор участники операций не получают статуса участника боевых действий. Экономия в масштабах страны…
– А что дух-то в нынешней армии, все также сильны хлопцы, как в наше время, или без идеи сложновато поддерживать порох в пороховницах?
Игорь Николаевич крепко задумался, ухватившись глазами за величавое зеркало водной глади и круги на ней – в том месте, где подрагивающая леска входила в воду. Ему было неловко перед отцом, офицером великой и многострадальной империи, волею судьбы ускользнувшим от войны. Ведь он не поймет офицера новой, только-только оформляющейся империи, еще слабой, но расширяющей пространство борьбы, раскрывающей пасть, готовую проглотить все новые дали. Но и рискующую поперхнуться, не рассчитав силы. И потому было больно за вопрос, ведь в нем уже содержится и непонимание, и горькая, лежащая на поверхности правда. Да и кто они вообще: элита армии, репрессивный аппарат государства, вернее, его самая безжалостная часть, или просто отряд чистильщиков, отстреливающих бешеных животных. И какой у них дух, если они уже давно озверели и давно не испытывают никаких особых чувств. Ни когда убивают, ни когда ворочают трупы убитых… Десятки жутких картин в один миг промелькнули у него перед глазами…
– Знаешь, что я тебе отвечу? Дух у нас закаленный. Нам хоть куда, хоть что захватывать. Одно только горе – слишком давно мы на себя махнули рукой… Не прав, не до конца прав был Высоцкий, когда пел: «И если видел смерть врага еще при этой жизни…» Надо было спеть по-другому: «И если заглядывал в медленно стекленеющие глаза своего подстреленного товарища»… Приблизительно так, только вот жаль, в рифму не знаю как…
– Уж больно мрачно у тебя выходит. Солдатскую жизнь никогда никто не жалел. Так во все времена было. И в Великую Отечественную, и в Гражданскую, и в Отечественную восемьсот двенадцатого. Да что там, во всех войнах нашей цивилизации. Это американцы придумали, будто они дорожат солдатскими жизнями… Но и они врать горазды, и им на солдата наплевать… Просто там мнение народа имеет силу, потому с ним старательно заигрывают, ловчее обманывают. А в России еще со времен Ивана Грозного привыкли народ плеткой стегать, без жалости, и со временем народ привык подставлять спину. И даже обижается, когда его не стегают.
Николай Арсеньевич говорил медленно, было видно, что он всегда жил с такой убежденностью, с пунктиком в голове. Его лицо поражало в этот момент неподвижностью, оно застыло, как у восковой фигуры, глаза теперь смотрели на удочку соболезнующе, без особого внимания к рыбалке, и только уста, не пропуская эмоций, возвещали давно выведенную формулу, избитую, многими часами передуманную, пережеванную мысль.