– А что, в самом деле Басаева федералы накрыли?
– Да что ты, батя, в самом деле?! – Тут уж Игорь Николаевич не выдержал, опять вскипел, переполненный нахлынувшими эмоциями, и лицо его исказилось, как от боли. – Разве могли федералы уничтожить знамя ФСБ России?! Нет, батя, это простая случайность, стечение обстоятельств. Если знать детали этого взрыва, то нельзя не понять, что там был самоподрыв. Да и не было у наших управляемых ракет, которые могли бы поразить Басаева. Но выглядит его уничтожение правдоподобно, потому что оказалось предвыборным.
– Выходит, что ваш Патрушев, секретарь, как его там, Совета безопасности, всей стране, всему миру лапши на уши навешал? И что эфэсбэшники с ним реально в контакте были, и что премьер России лично звонил террористу во время операции в Буденновске… Уж что-то неправдоподобно выглядит…
Тут отец умолк, поняв, что не стоит ему расспрашивать больше, а сыну не стоит говорить больше. Да и сам Игорь Николаевич был слегка сконфужен. Сначала он не мог понять, чем именно. Его определенно раздражала однобокая осведомленность отца и его острый самостоятельный анализ, не лишенный достоверности. Независимо от реальных событий в обществе жили стереотипы, которые управляли образами в головах даже думающих людей. И вдруг его осенило: отец произнес «ваш Патрушев». Получалась какая-то разделительная линия, поражающая несуразностью и недобрым волнением. У него у самого теперь внутри происходила какая-то странная борьба ощущений, ломка представлений. Он всегда знал про обман в масштабах государства, вернее, что-то видел, что-то слышал, что-то домысливал, и в результате сложения этих «что-то» получался уверенный, ожесточенный, наглый обман. Но эта ложь всегда была ему выгодна, она давала лично ему шанс выплыть из водоворота безысходности, прорвать замкнутое кольцо в своей карьере. И потому, особо не задумываясь над окутавшей кавказскую войну пеленой лжи, Игорь Николаевич действовал по совести, воевал честно, если только это слово применимо к слову «война».
И вот теперь он явственно осознал, что эта ложь касается еще очень многих других людей, географически удаленных от военных действий. Что она задевает даже и его отца, формирует у него отношение не только к государству, ведущему истребительную войну, но и к нему самому. К его делу, которое он считал святым, которому поклонялся. И что теперь он может отцу рассказать о войне?! О том, что их вертолеты все еще сбивают одиночными автоматными выстрелами, а артиллерия, бывает, разрывает на части своих? Что при штурме Грозного мотострелки палили во все стороны, как ужаленные, что управления войсками не было и в помине и каждый там выживал в одиночку, как мог? Что безответственные командиры предопределили гигантские потери людей и техники своими бездарными приказами? Думая во время отдачи приказа не о сражении, а о впечатлении, которое произведут их пламенные заявления на Хозяина страны. Что люди гибли десятками, сотнями ни за что, их просто отстреливали, как бешеных собак, прицельно, точно, без шансов на спасение. А некоторых, наивно, по-детски прятавшихся под днищем боевых машин, выковыривали, как повар мидии из раковин, и пристреливали тут же или просто резали, чтобы не тратить патронов. Что он всеми силами старается сохранить жизни солдат, но бессонными ночами его доканывают картины воспоминаний о многих нелепых смертях. Тот молодой солдат, прыгая с брони боевой машины, зацепился кольцом от гранаты за выступ и подорвался. А другого бойца переломало пополам стволом своей же машины… Два хулиганистых парня-контрактника решили сходить ночью в чеченскую деревню и по своей беспечности попали под блокпост своих же мотострелков. Результат: у одного вывороченный пулеметной пулей бок, у другого – тяжелое ранение обеих ног… Еще один доверчивый юноша, совсем молоденький, рассеянный и пугливый, так и не научился управляться с минометом. Мина взорвалась внутри, и взрывом разнесло минометный расчет… В другой невеселый день офицер полка с солдатом слетели с брони на резвом марше, и их раздавило гусеницами налетевшей сзади БМД… Таких случаев в арсенале его памяти едва ли не больше, чем самих боевых эпизодов. Вот она, оборотная сторона войны… И в каждой трагедии за видимой глупостью стоит неготовность воевать, не до конца освоенные приемы, недоработанные трюки, неподготовленные люди, оказавшиеся не в том месте и не в то время… И как тошно от этого! Но почему тогда, несмотря на понимание, что его неугасимая энергия тратится на поражение ложных мишеней и силы расходуются не на те цели, он всякий раз жаждет возвращения на эту войну и не находит себе покоя даже в тишине родных мест? Почему, даже видя себя со стороны лилипутом, пешкой на диком, чужом матче, он делает ставки именно на карьеру военного, на страсть к походной жизни военачальника, на победы, достигнутые огнем и мечом?! Отчего его индивидуальное эго не может насытиться в нормальных, привычных для остального человечества условиях?! Может быть, война и офицерская судьба – его единственно возможный путь, его исключительная судьба, его мученический крест?! Ох, если бы так… Как Игорь Николаевич ни старался, он сам не мог ответить на эти вопросы.