После разговора о Басаеве отец больше не расспрашивал о чеченской войне, стал угрюмым и молчаливым. Дидусь-младший, поглядывая на родителя, видел, как тот осунулся, как годы стали сворачивать его всегда отчетливо ровный, офицерский позвоночник. Чтобы вытащить его из темного марева дум, Игорь Николаевич решил затеять откровенный разговор, но уже совсем по другому поводу.
– А что ненька Украина? Как тут вам живется?
Отец сразу неожиданно оживился, его глаза снова зажглись озорными огоньками, какие Игорь Николаевич помнил в прежние времена, когда Николай Арсеньевич пользовался портупеей не для удобства, а по прямому назначению. Было видно, что эта тема имеет для него отнюдь не меньшее значение, чем далекая кавказская война. И он понял: ему более всего надо общения, и не так важно, кто там из этих политиков прав, а кто виноват.
– А что, живем мы тут вполне достойно, самое главное – войны нет. Не нищенствуем. Ты ж знаешь, у нас хохма такая есть: в Украине все хорошо, если бы еще решить три проблемы. Первая – это дороги с колдобинами. Тут мы с Россией очень схожи. Вторая проблема – мы сами. И это правда. Не могут наши гетманы спокойно жить, без драк и усобиц. И третья проблема – Россия да ваш Путин с газовыми угрозами. Но это – для смеху. Потому что, если честно, наши сами во всем виноваты… Если б не боролись между собой наши Ющенко с Тимошенко, то не ослабли бы мы, жили б, как люди…
– Постой, Николай Арсеньевич! – обрезал Игорь Николаевич, отложил на берег удочку, которую перед этим аккуратно и тщательно смотал, и с вызовом уставился на отца. Он крайне редко называл отца по имени-отчеству, и уж если это случалось, он явно чувствовал себя задетым за живое. – Это какой-такой «ваш» Путин? И что это за «ваш» Патрушев? «Наши» Ющенко с Тимошенко? Что-то я тебя не пойму. Мы что, с тобой в разных странах живем?!
Николай Арсеньевич тоже успел сложить свой спиннинг, уж обоим им после разговоров про Чечню было не до рыбалки. Он нахохлился, как петух, скрестил руки на груди, как бы защищаясь от лобовой атаки сына, выпалил с яростным выпадом:
– А ты как думал?! Ясное дело, в разных. Да, нам с Россией дружить сам Бог велел. И лично я против всяких там НАТО и Западов. Но то, что мы в разных странах, – это факт!
Последние слова он произнес очень четко, предельно разделяя слоги. У Игоря Николаевича даже челюсть отвисла: когда ж это он пропустил формирование у отца такой определенной, недвусмысленной точки зрения? Батя, похоже, в деревне времени зря не терял, начитался всякой националистской всячины… Игорь Николаевич невольно подумал, что он совсем не похож на того задорного полковника запаса, который почти семнадцать лет тому назад весело трещал ему по телефону в только что переименованный Кировабад: «А мы, Игорек, теперь отделились, в другой стране живем… Так что в гости будешь, почитай, за границу ездить».
– Да ну! – только и нашелся произнести он да присвистнуть затем от изумления.
– Да-да, – упрямо играя желваками, продолжал престарелый родитель, – за эти годы все так основательно перевернулось, что я понял: мир не изменился, он просто встал на свое место. Знаешь, как деталь в моих старых «Жигулях» – «крак», скрипнула, проскрежетала, но затем встала на свое изначальное место. Украина – другая страна и другой мир. В головах все по-другому устроено. И я это тоже далеко не сразу понял. Но я последние, дай бог, двадцать лет тут прожил и много с твоими покойными бабушкой и дедушкой переговорил. И про колхозы, и про мор голодом, и про мову. Ведь наши предки всегда тут жили, и мы отсюда пошли, из Межирича. И знаешь, что я тебе скажу? Наша душевная суть совсем не такая, как российская. Не лучше и не хуже. Она – другая!
Николай Арсеньевич говорил уже почти шепотом, со зловещим придыханием, как будто ему не хватало воздуха. Так же, как и сын, он не на шутку возбудился, да и, вероятно, давно хотел такого откровенного разговора.
– И какая же? Уж не считаешь ли ты, что вот эти слуги американцев, которые сегодня правят страной, правильно гонят украинцев на Запад? Неужто думаешь, что там, в Берлинах и Парижах, ждут украинцев с распростертыми объятиями? – Игорь Николаевич еще спорил по инерции, сам он хорошо знал, что твердой платформы его внутренних убеждений не существует, потому что никогда никакой платформы на этот счет у него и не было. Но он пришел с Востока, а потому сама ситуация как бы заставляла его бороться с формулировками, которые казались непонятными.