Машинально полковник Дидусь дотянул до конца дня, не ушел домой раньше, хотя мог бы… Сработала старая, держащая в форме привычка. Игорь Николаевич оставался механизмом, однажды заведенным волевой рукой и работающим безотказно от «А» до «Я», не меняя графика и темпа. И он был рад, что остался верен себе. Это добрый знак, поплавок, который не даст утонуть потом, впоследствии… И опять ему стало страшно, и снова затеял разговор с самим собой, чтобы окончательно убедить себя в правоте. И снова победил в собственном импровизированном, исступленном споре.
…Командир полка затих и представил себе свою жизнь, изложенную на бумаге. Сначала не получилось, но он дал себе слово пробовать и пробовать, пока не выйдет. И наконец, когда стало настолько тихо, что он мог слышать эту неестественную, совершенно особенную, притаившуюся в каждом уголке кабинета тишину, произошел щелчок в сознании. Кто-то включил тумблер, и возникла визуальная, очень ясная картинка. Сначала крутились многочисленные военные эпизоды, где было и его награждение, и генеральские погоны, и еще много всякой всячины. Но в итоге это все поглощалось, проглатывалось каким-то невидимым чудовищем. И тогда он командовал себе начинать сначала. Он несколько раз в своем импровизированном кино не мог избавиться от военных картин. Но вот появились другие картины: он увидел жену, увидел со стороны выросших детей и себя, совсем другим, вовлеченным в их жизнь. Увидел отца, мать, старый домик на Роси в украинском селе Межирич, увидел, как они всей семьей идут по городу.
Напряжение внутреннего зрения или воображения подсказывало ему, что он знает это место. Это тихие, зеленые, несколько провинциальные Черкассы на Днепре, несмотря ни на что уютные и близкие сердцу. Полковник открыл глаза и мысленно послал старому Кержену искреннюю благодарность.
– Буду увольняться, – коротко, по-военному сообщил он Оксане, когда пришел. Она остолбенела, побледнела, как бумага. И даже не стала расспрашивать. А может, не поверила. Подумала: на службе неприятности, а завтра будет другой день, все, может быть, решится по-другому, образумится…
– Может, выпьешь? – спросила она робко, подавая ужин.
– А что?! Пожалуй, что и выпью. Если ты со мной выпьешь…
– Конечно.
Игорь Николаевич встал, прошелся к бару и взял бутылку доброго грузинского коньяка. «Вот так, грузин бьем, а «Старый Кахети» с удовольствием пьем», – подумал он, откупоривая бутылку. Налил до краев в водочные стопки, а не в коньячные бокалы. По привычке. Но вдруг передумал и из своей стопки перелил обратно в бутылку.
– Что с тобой? – встрепенулась Оксана. На лице ее застыла тревога.
– Да не буду я пить сегодня, лучше потом выпью. А то если начну, то много волью в себя. А завтра разговор серьезный у меня. Комдив будет в полку. Не хочу, чтобы запах был, когда ему рапорт подам.
Тут только Оксана поняла, насколько все серьезно. Она молча подошла к мужу, нежно прижалась к нему, положила голову на грудь и тихонько несколько раз погладила по плечу. Она знала, что если решение принято, не стоит лезть ни с несвоевременными расспросами, ни с убеждениями. Она была женой командира. И не просто командира, но боевого кадрового офицера. Надо на некоторое время оставить его одного, не мешать. Не тот ее Игорь человек, которому нужны бабьи утешения или ободрение… Она только тяжело сглотнула слюну, как будто проглотила комок безысходности, и глубоко вздохнула.