Артеменко говорил с несвойственными его уравновешенной натуре эмоциями, с болезненным блеском в глазах, и это изменение в нем тотчас отметила жена. А на последних словах горечь подступила к его устам, оставив усмешку неудовлетворенного, обманутого человека.
– Возможно, – сказала ему жена тихо и сжала его руку двумя своими ладонями, будто стараясь обернуть тонкими пальцами его широкую пясть.
Мужчина понял, что она безмолвно просит его помолчать – детская коляска была в семидесяти шагах, и ребенок в ней, по всей видимости, спал.
Некоторое время они прошли молча.
– Слушай, но ведь поссорить два настолько близких, родственных народа – это ж, в самом деле, форменная глупость. Я русская, ты – украинец, и что? Мы ж не будем расходиться с тобой из-за того, что какие-то там умники стремятся к еще большей власти, чем имеют?
– Я – украинец?! – спросил Алексей Сергеевич, заглядывая жене в глаза и пытаясь понять, подколка это или намек на серьезность.
– А, нет, вру. Ты – просто человек, космическое существо, оторвавшееся от реальности, – ответила Аля, заливаясь вдруг заразительным смехом. – А давай зайдем в беседку и посмотрим оттуда на Днепр.
И женщина ринулась вперед, все еще держа его за руку. Он же, не противясь, брел позади, словно ведомый матерью большой, инфантильный ребенок.
– Господи, красота какая неописуемая! – Аля раскинула руки в полном вдохе необузданного восхищения, когда им открылся величественный, горделивый в своем великолепии, ошеломляюще неприкасаемый для урбанистического хаоса вокруг, переливающийся в свете холодного осеннего солнца Днепр. – Такое потрясающее умиротворение! Смотри, а ведь он похож на великана, который разлегся посреди города. Правда?!
Повернувшись, Аля посмотрела на своего мужчину взглядом зачарованных, блестящих от счастья глаз, и тот неминуемо ответил такими же искристыми брызгами – она умела его зажигать мгновенно, переключать с одной темы на другую.
– Владимирские горки кого хочешь сведут с ума. И уж тем более рязанскую кралю…
Алексей Сергеевич ожидал, что она сейчас с деланым остервенением накинется на него, доказывая неприкосновенность святой Рязани. Но она будто не заметила и так искренне увлеклась грандиозным видом открывшейся реки, что, казалось, забыла о предыдущем разговоре. Алексей Сергеевич очень хорошо знал свою жену: ничего она не забыла, просто обдумывает, с какой стороны лучше подступиться к этой чувствительной теме.
– Ты знаешь, а мне Киев больше, чем Москва, нравится. Он какой-то… – она запнулась, подыскивая нужные слова, – он… иконоподобный. Вот! – воскликнула она, радуясь найденному слову. – Ну да, весь как икона. И весь светится, излучает какую-то непостижимую энергию древности. Пойдем к Владимиру-Крестителю, где он?
– Вон там, – Алексей Сергеевич указал рукой, – сейчас его еще не видно за деревьями.
Затем он подступил на шаг и вдруг резко схватил обеими руками за талию и решительно привлек женщину к себе так, что она испуганно вскрикнула «Ах!», а в следующее мгновение так крепко прижал ее к себе, что своими ногами через брюки ощутил ее тепло.
– Как же здорово, что ты приехала! Оставайся со мной насовсем, – попросил он вдруг.
И голос его звучал немного жалобно, по-мальчишечьи, как бывает, когда сын просит о чем-то мать, зная, что выполнить просьбу невозможно. И потому она не ответила. Он сам знал, как захватила ее работа, и знал, что не имеет права отрывать ее от намеченного жизненного плана. Это было бы слишком эгоистично – навязывать ей свою парадигму жизни в качестве единственной, забивать ее собственное развитие, к которому она так стремилась.
Вместо слов они, шелестя листвой, обнялись в счастливом порыве и потом неспешно пошли, намеренно задевая носками причудливо изогнувшиеся сухие листья – последние слезы грустящей осени. И листья в разговоре с ними ворчали потрескиванием, шептались коварным шелестом, шуршали милыми, безобидными заговорщиками.
– Мне кажется, что ты забываешь главное – просто надо жить в моменте и наслаждаться моментом. Если забываешь об этом – всегда много теряешь. А потом, с точки зрения жизни Вселенной, на космической карте все эти твои проблемы гроша ломаного не стоят. Такая ничтожная мелочь! – Она сделала паузу. – А кстати, почему это два народа не могут жить в согласии? Я помню, как Ельцин с Кучмой дружили…
– Да могут и будут дружить, если не явится демон и не столкнет их! Но мы сегодня присутствуем при провале истории, трещине. При Ельцине Россия была еще слишком слаба, чтобы оторвать голову от внутренних проблем и посмотреть по сторонам. А Украина была слишком слаба, чтобы откровенно оторваться от исторической евроазиатской пуповины и начать развиваться в другом, европейском направлении. Западная Украина в самом деле склоняется к европейской традиции. А потом окрепли обе власти, каждая – по своим причинам. Началось противостояние…