Аля смотрела на него широко раскрытыми глазами и ничего не говорила, только блеск в ее влажных горячих глазах выдавал сопереживание, понимание и радость. Артеменко же возбужденно продолжал путешествовать по тропе любимых воспоминаний.
– Так вот, а потом мы вышли на поляну, и там, посреди открытого пространства, росла большая и пушистая сосна, ни в чем не нуждающаяся, с раскидистыми ветвями-лапами. То было совсем другое дерево, напоенное влагой и светом, живущее отдельной, вольной жизнью, которой, наверное, завидовали деревья, взирающие из сбившегося, толпящегося леса. И ты сказала тогда, что надо учиться жить у Природы, что тому, кто стоит в стороне от толпы, и жить интереснее, и сама жизнь его насыщенная. Я это очень явственно понял и запомнил на всю жизнь. И принял в сердце формулу, в которой индивидуальный разум выше, сильнее, мудрее коллективного. И что же? А потом через два года мы снова оказались на том же месте, на той же поляне, едва ли случайно, потому что наверняка бессознательно стремились туда. Но на месте той замечательной пышной сосны остался лишь замшелый пенек. Не удержался кто-то пред красотой, вознамерился завладеть ею. Из того случая я вынес совсем другой урок: лучше год блистать и светиться яркими лучами, чем всю долгую жизнь бороться за небольшую порцию солнечного света… Ты согласна?
– Да! Да-да-да…
И они слились в долгом, тягучем поцелуе, и медвяный аромат любви, всепоглощающей страсти охватил их, окутал новой аранжировкой еще неведомого им обоим мотива. Какая-то выразительная мелодия, царственная и одновременно трогательная, витала над ними до тех пор, пока, обессиленные от любовной одержимости, они не замерли тихо в объятиях до утра.
В себе самом и в жене, наездами посещающей украинскую столицу, Артеменко все чаще замечал некую, немного пугающую его метаморфозу. С одной стороны, после шумной, хаотично живущей Москвы Киев казался полковнику исполненным спокойствия; тут присутствовал аромат гармонии, над городом витал особый дух, остро впитываемый москвичом. Алексей Сергеевич не заметил сам, как проникся этим духом вездесущей свободы, более размеренного в сравнении с Москвой движения, простора. Здесь не было привычной заносчивости и деспотичности, не было слышно суконной, назидательно звучащей речи, хотя порой он ощущал пресыщение от многих, имеющих возможность говорить публично. Преимущественно это были небедные люди, из власти, от власти или работающие на власть, которые беззастенчиво покупали себе места на телешоу, заполняя собой информационное пространство. Но Артеменко, видя их, улыбался: их примитивность и скудоумие не позволяют им самим понять, что их сверхчастое появление на экранах вызывает раздражение обывателя вместо ожидаемого ими восхищения. Не по душе были Артеменко и закрытость, чрезмерная зажатость большинства встреченных им украинцев, за которыми ему виделось скупердяйство и склонность к почерпнутому у греков интриганству. И все-таки ему нравилось находиться в Киеве вместе с женой, когда она затмевала собой его работу, и от этого появлялось ощущение беспечного парения на воздушном шаре, в которое вплетались оттенки острого ликования. Артеменко сам не понимал изменений своего настроения, когда подавленность киевской миссией сменялась у него беспричинной радостью. Аля сама дала ему подсказку, заметив, что в эти дни он становится самим собой и живет непринужденной, естественной жизнью. Она не произнесла ни слова о работе, но он тотчас понял намек. По ее версии выходило, что его деятельность, его миссия вступает в противоречие с самой жизнью, великим таинством творения, с ее скрытым смыслом, а все сводится к упрощенной, преимущественно бессмысленной борьбе за власть или ресурсы. «Ты разучился наслаждаться жизнью, отдыхать, переключаться», – бросила жена невзначай, а Алексей Сергеевич подумал про себя: «А разве я когда-нибудь умел жить не работая, разве я когда-нибудь думал об отдыхе?» Аля будто уловила ход его мыслей и сочла нужным объяснить: «Речь вовсе не о том, чтобы искать наслаждений и отдыха. А о том, чтобы научиться переключаться и так восстанавливать силы, обеспечить правильное течение энергии в тебе и вокруг тебя». Он не понял: «Как это?» «Я тебя научу, – пообещала Аля, – в следующий приезд. А еще лучше ты приезжай домой». Последние слова она сказала уже на перроне, садясь в поезд. Сквозь толщу вагонного, грязного даже в сумерках стекла она долго покачивала мужу ладошкой. Артеменко же смотрел не мигая в ее глаза. И его не покидал вопрос: может быть, он в самом деле прицепил свой вагон не к тому поезду и теперь что-то важное все время неотступно ускользает от него?