– А Утюг-то, помнишь, когда на четвертом курсе десантировались в Кировабаде, как спал в самолете, в двух шагах у открытой рампы, покачивался – казалось, вот-вот вывалится из самолета… Сейчас этот стервец тоже где-то тут в Москве крутится, занимается чем-то темным и малопонятным.
– Да, Утюг всегда спал; помнишь, как однажды его в наряде не могли найти, а он сунул руки в рукава висящей шинели и так заснул в ней… Провисел, кажется, часа полтора…
– А этот сучий сын Губа, неугомонный Сема Маркирьянов, уволился, теперь банкир, по Парижам и Амстердамам шастает…
– Никогда б не поверил. Интересно было бы его деловым партнерам принести конспект, помнишь, какие этот прохвост на первом курсе диаграммы вырисовывал…
– Да, то были шедевры. Только начнет писать и засыпает с открытыми глазами, а ручкой машинально водит по тетрадке…
– А старшина Корицын, когда Губа слюни пустит, хватал его за ту самую губу. Так что прозвище законно получил.
– Да, веселые были времена, жили инстинктами: поесть и поспать… Помнишь девиз курсанта РВДУ: «Дайте мне точку опоры, и я усну…»
И опять они заливались непринужденным смехом людей, которым было что вспомнить общего. Удивительно, что они совершенно не вспомнили ту куцую, заковыристую встречу в Москве, на полпути, считая ее неказистым, неважным и, может быть, даже случайным событием. Они вспоминали то, что хотелось вспоминать людям, каждый из которых два десятилетия возделывал собственное поле и каждому из которых было что рассказать и что вспомнить.
– Как много изменилось за эти годы… Ротный-то наш, хитрый Лис, на Украине, командует украинскими ВДВ. Правда, они называются там «аэромобильные войска».
– Тяжеловато ему там, на Украине армию не жалуют…
– Зато тепло и уютно. Это тебе не на Кавказе воевать. Правильно Птица говорил: жизнь нам дается одна, и прожить ее надо на Украине.
– Так ротный – не хохол вроде бы.
– Если не хохол, то точно еврей. Потому что место правильное выбрал для службы. А вообще, ему надо боевой устав ВДВ привезти, напомнить, для чего эти войска создавались, небось позабыл. На Украине-то хорошо – не стреляют.
– Да, Лисицкий – толковый мужик, кое-чему научил… Я вот до сих пор помню, как во время обеденного привала после тридцатикилометрового марша он вдруг дал команду «Газы», объявил пищу отравленной и оставил роту без обеда.
Потому что все кинулись набивать желудки, а командиру никто ничего не предложил. Я потом долго размышлял над тем случаем, и ведь он прав! Всего один эпизод, а мы на всю жизнь запомнили, что о командире заботиться следует в первую очередь. А как тогда есть хотелось, до поросячьего визга! Я его тогда ненавидел и оставшиеся двадцать пять километров только о еде и думал, да и остальные, уверен, тоже… Кстати, и Птица тоже где-то на Украине застрял. В Кировограде вроде бы… Я там не бывал, но уверен, что там больше комфорта, чем в Кировабаде, то бишь в Гянже.
– Да, те четыре года многое перевернули. Даже когда пропускались события. Мне вот больше всего запомнилось, как вы с зимнего полевого выхода пришли. У вас лица были просто черные, закопченные, неузнаваемые. В выражениях появилось что-то новое, какая-то героическая отрешенность. Руки, скрюченные от мороза, как у девяностолетних стариков, и все такие угрюмые, молчаливые и злые. Я тогда на сборах был, готовился к чемпионату ВДВ. И вот я стою в казарме у окна, чистый и сытый, с белым воротничком, после двух тренировок и хорошей сауны. Ну, в общем, человек, ведущий размеренную жизнь, подчиненную мелкой, пусть и важной для того момента цели. И заходите вы, черные, обветренные, голодные, страшные… Мне тогда не по себе стало от этого контраста. И хотя каждый сам выбирает себе сценарий и мой казался мне более важным и насыщенным, я, признаюсь, испытал смутное, неприятное чувство стыда. Как бы за свое отсутствие…