Дидусь откинулся на спинку кресла, обессиленный, истощенный всем тем, что рассказал. На самом деле ему стало легче, и он ловил себя на том, что не может, не хочет думать, не желает ничего вспоминать. Все то, чем он жил двадцать офицерских и четыре курсантских года, провалилось в темную, бездонную пропасть, оборвалось – теперь жизнь надо начинать сначала. Словно проверяя способность это сделать, офицер взглянул на свои руки – они ничем не изменились за четверть века и были такими же сильными, с темными пятнами от ссадин, со шрамами от люка десантной машины и от попавшего осколка, мозолистыми, привыкшими к тяжелой мужской лямке. Они, эти руки, не сдадут и еще долго послужат ему… Автоматически он перевел взгляд на Артеменко – тот тоже сидел, погруженный в свои мысли, – посмотрел на его руки и удивился. У его друга руки теперь были другими, – он такие называл холеными. Конечно, не изящные руки музыканта с тонкими и гибкими пальцами, но и не труженика – руки человека, привыкшего к спокойной, стабильной жизни. Может, зря он ему тут все выкладывает, распинается? Может, все это от него так же далеко, как какой-нибудь Марс или Плутон, о наличии которых всем известно, но которые никто не стремится увидеть?
Некоторое время они молча тянули сигареты, окружив себя плотными клубами дыма. «Надо будет завтра хорошенько проветрить, а то Алька ворчать станет», – подумал Артеменко, чувствуя, что хмель уже основательно поволок его в мягкую тину душевного болота. Так, надо менять тему и завершать вечер.
– Как там Оксана? Как дети? А то мы что-то увлеклись военной темой. Как будто ничего на свете в жизни нет, кроме окопных вшей и медалей за отвагу?
– А что Оксана? Оксана – молодец! Настоящая офицерская жена. Все умеет, ничего не просит, со всем управляется. Кажется, из всех грехов наших мужских одного только не простила бы мне – измены.
– Ну, этим ты, кажется, не страдаешь.
– Да, действительно, я не по тем делам. Когда мужчина ищет смысл жизни, хочет до чего-то докопаться, ему не до баб. Хотя, признаюсь тебе как другу, какой со мной казус вышел – военный, конечно. – Дидусь неожиданно горько усмехнулся. – Так вот, командовал я как-то боевой мобильной группой, мы стояли лагерем под Урус-Мартаном, хороший, добротный лагерь разбили. И были у нас две поварихи, уж сам не знаю, зачем согласился женщин взять, по контракту, естественно. Ну, они заработать поехали, шустрые, впрочем, были. Жили в отдельной палатке, особо ни с кем и не общались. Так, все вдвоем, как две птички: порхают, чирикают, но близко к себе никого не подпускают. Но когда двуногие особи долго без противоположного пола находятся, у них свербеть начинает. Вот однажды они мне встретились и попросили распорядиться баньку истопить – сверх их банного дня, ну, возможность такая была в тот момент. А одна из них – Людмилой звали, как сейчас помню, такая прыткая, взбалмошная, импульсивная, но и красивая, – лукаво так прищурилась и кивает мне: «А вы, Игорь Николаевич, если захотите, так присоединяйтесь к нам вместе с начштаба. Если придете, мы вам спинки потрем». Короче, на войне как на войне – со всей прямотой. «Так придете?» – спросила она, уже уходя и смеясь так кокетливо, как будто речь шла о танце на школьном вечере. А я возьми да и ляпни: «Непременно придем. Сейчас только начальнику штаба радостную новость сообщу». Даже и не знаю, пошли бы мы или нет. Ты сам знаешь, что в военной жизни многое случается как бы само собой, от безалаберности, отсутствия принципиальности и жажды каких-то перемен. Как мы говорим, от тоски… Но мыслишки гнилые были, не стану скрывать. Короче, не знаю, чем бы все окончилось, если бы разведка не принесла данные о перемещении группы боевиков и предположительные координаты их лагеря. Решили сделать ночной обстрел. Так в подготовке про баню и забыли. Вернее, я забыл, потому что начальнику штаба просто не успел сказать. А дальше все как в плохой сказке. Или как в фильме ужасов. Короче, то ли солдат был сонным, то ли так бесовской силой было задумано, но мину в миномет загнали неправильно, и она прямо на лагерь пошла и прямехонько на их женскую палатку. Людмиле вырвало руку и плечо, насмерть сразу. А вторая – ее Тоней звали – вся в крови, вопит что есть мочи. Боже, лучше б такого не видеть и не вспоминать. Сошла она, бедная, с ума. Ну, у нас компенсация в таких случаях простая, как стена. По квартире им дали, вернее уже их родственникам – за их мучения.