– Да, невеселая история, – задумчиво заметил Артеменко, а про себя подумал: моя-то история тоже грустная, только рассказывать Игорю я ее не стану.
– В том-то и дело, что где-то тут и я, пожалуй, замешан. – В порыве эмоций он зло, как бы сокрушаясь о поступке, хлопнул тыльной стороной правой руки о левую. – Мне кажется, не было бы мыслей поганых, ничего бы не случилось.
– Глупости это, сколько мужиков, да и баб, налево ходят. И никто не страдает особо от этого…
– Ну, тут ты не прав! Каждый, может, только с отсрочкой платежа, свое обязательно получит… Ладно, давай расходиться, поздно уже. – Дидусь как-то нервно взглянул на свои командирские часы. – Чтобы я тебя из рабочего графика не выбил. Это я пенсионер, а ты-то еще труженик.
– Вот еще по одной, и спать… – Артеменко потянулся было к бутылке.
– Нет, Леша, хватит. А то перебор будет… Я, знаешь, в прежней жизни редко злоупотреблял – восемь месяцев из двенадцати приходилось начеку быть…
– Ну как хочешь. Тогда кончаем это дрянное дело…
Они поднялись, и Артеменко вытащил из шкафа одеяло из верблюжьей шерсти и комплект чистого, отутюженного Алей постельного белья.
– А в Крыму возможна высадка? – спросил Алексей Сергеевич как бы невзначай, фраза случайно выпала, непреднамеренно, как монета из неловких рук, проваливаясь между пальцами.
– Я, если честно, потому и приехал к тебе. Чувствую, что увяз в этой бесконечной войне. Пока был молод, тянуло на лихачество, да и должность надо было получить приличную, чтобы дома не стыдно было отцу на глаза показаться. И вот стал командиром полка, боевым офицером, прошел и через ранение. На «Героя России» есть представление… Слушай, а ты всегда эту заморскую дрянь пьешь? – сменил вдруг тему Игорь Николаевич. Его всегда сдерживаемую армейскими рамками, резкую натуру потянуло на философствование, хотелось в один миг выплеснуть все то сонмище противоречивых переживаний, которые обуревали в последнее время.
– Ого-о!
Артеменко так и присел на край кресла вместе с бельем и одеялом. Пристально, серьезно и не без смутной тревоги поглядел на друга. Тот немного смутился, но глаза его затуманились лишь на короткий миг, который был уловим только благодаря тому, что каждый из них знал друг о друге гораздо больше, чем обычно знают друзья.
Алексей Сергеевич не торопил друга, чувствовал, что есть нечто, о чем ему тяжело говорить.
– Русского человека, понимаешь ли, очень легко развести на войну. Потому что русский человек безалаберно доверчив и имеет чуткую душу, в отличие от, скажем, чопорных англичан или щепетильных немцев. Посмотри старые фильмы о Первой и Второй мировых войнах. Что-то наплели этому несчастному народу, и он уже борется на гражданской войне, сам с собой. На уничтожение – друг на друга, брат на брата. Или посмотри, как преподносили нам Вторую мировую войну! Исключительно как Великую Отечественную, о завоеваниях и разделительной линии в центре Европы – ни слова. Мы танками готовы давить всех непокорных, нам только красиво объясни – зачем.
Полковник Дидусь, скривившись, наклонил голову вправо вниз и резко выдохнул воздух, будто хотел сплюнуть, а потом вспомнил, что они не на привычном для него полигоне, а в фешенебельной квартире в центре Москвы. Но он сегодня в преддверии абсолютной и неожиданно ошеломляющей свободы решил выложить все, что есть на душе. Сказал сам себе, что один раз стоит это сделать, потому что, может, другого раза вообще не будет. Он в этот момент действительно не знал, как будет жить дальше и чем заниматься в жизни.
А Алексей Сергеевич неожиданно вспомнил, как они с Алей недавно смотрели вышедший на экраны фильм «Адмирал», в котором более всего затронули бессмысленные убийства. Безумная людская бойня гражданской войны, бесцельная для конкретного человека, но посвященная борьбе за власть маленьких и больших лидеров, напоминает чеченскую войну, в которой втянутых людей, оказавшихся обманутыми пешками, убивают для усиления харизмы ферзя.
– Я выполнил свой долг солдата империи. Я отдал все, что империя от меня требовала. Заметь, требовала, а не просила, потому что империи никогда не просят – они требуют. И мы – я и такие, как я, – мы не роптали, не сомневались. Нам даже молиться не приходило в голову – это сейчас меня тянет помолиться… Я все отдал, ничего не попросив взамен, не унизившись до прошения. Я ухожу с чистой совестью. Мне не о чем жалеть, разве что о загубленных жизнях – и своих, и тех, кого назначали врагами. Но эти жизни на совести империи, а империя, как ты знаешь, не совестливая…