Некоторое время они посвятили языку; Артеменко как русскоязычный украинец искренне был убежден в необходимости восстановления лингвистической справедливости. Мишин же, хоть и с удовольствием говорил на русском, с упоением и весьма компетентно толковал о позорном, навязанном обрусении Украины еще во времена Екатерины II и, особенно, ее правнука Александра II. И когда Андрей Андреевич пылко рассыпал факты, события и имена, Алексей Сергеевич переставал думать о нем как о зарвавшемся небожителе, жаждущем неизвестно каких перемен. Он просто с интересом слушал, как порой слушают студенты профессора, попав в клейкое пространство его обширных знаний.
– При его, Александра, царствовании в начале шестидесятых годов девятнадцатого века появился тайный циркуляр российского министра внутренних дел Валуева о запрещении изданий на украинском языке для народа. А накануне последовавшей русско-турецкой войны царь подписал Эмский указ, который фактически уничтожал украинскую культуру и литературу. Так вот этот страшный для украинца акт не допускал даже ввоза в пределы империи каких-либо книг, изданных за границей на малорусском наречии. Не говоря уже о выкорчевывании существующих книг, о полном запрещении печатания в империи каких бы то ни было оригиналов или переводов на том же наречии. – Он произносил слово «наречие» с такой ненавистью, как будто сам был этим пресловутым Валуевым, в которого на мгновение превратился, чтобы точнее изобразить весь тот гневный, не подлежащий обжалованию приговор, которым был наказан украинский народ.
И все же, вдоволь наговорившись, они пришли к неожиданному мнению искать все же точки объединения, создавать пусть маленькие, но яркие очаги… взаимопонимания. Артеменко осознанно, с известной долей осторожности употребил это слово, и оно не вызвало раздражения у Мишина. Он добился для себя возможности через неделю предложить несколько вариантов таких мероприятий. Артеменко решил, что подключит к диалогу академических ученых и исследователей, не запятнанных излишней преданностью нынешней власти. А если окажется возможным, то и промышленников. Для этого ему надо было очень тонко представить ситуацию, развернув идею едва ли не в другую сторону.
Как часто бывало после важной встречи, Артеменко почувствовал потребность размышлять и двигаться. Он привык так с детских лет, когда впечатлительным подростком мог долго в полном одиночестве гулять по Софиевскому парку, казавшемуся необъятным, бездонным, наполненным причудливыми голосами птиц и беспардонным, глухим потрескиванием тяжелых стволов. Естественность, могущество, непостижимая упорядоченность хаоса в природе, под обаяние которой он неизменно попадал, всегда шла на пользу воспаленному мозгу, захватывала судьбоносными фантазиями, которые вели дальше к визуальным представлениям будто бы уже реализованных решений. И сами вынашиваемые решения необъяснимо оказывались верными. Подъехав к своей квартире-офису, он не стал подниматься – знал, что стены встретят его неприветливо и холодно, несмотря на жаркую погоду. Там, внутри помещения, которое он не умел обжить в одиночку, присутствовал застоявшийся, пугающий его запах пронзительной тоски и безжизненности. Его в последнее время настораживало, что даже запах кофе казался другим, пресным. В нем явно чего-то недоставало, и однажды он понял – не хватало ее запаха, родного, притягательного запаха любимой женщины, которого он тут лишился. После этого открытия Артеменко стал избегать находиться в этой квартире в одиночестве, если только он не работал с подготовкой отчетов Центру.
Только тут, перед домом, выйдя из машины, Артеменко удивился, что не сразу заметил недавно прошедший кратковременный дождь, оседлавший городскую пыль и разбрызгавший по всему городу ароматную свежесть. Он создал ощущение благодушия и сокровенности бытия, которые случается улавливать душе во время пения церковного хора или игры органа. Потому, решительно сбросив пиджак и с облегчением стянув галстук, а затем по привычке переложив права в задний карман брюк, Алексей Сергеевич отправился прогуляться по старому ботаническому саду. Там он сразу ощутил благотворное влияние свежести, в которой была молодая, вновь рожденная взаимодействием земли и неба энергия, тайно убеждающая в постоянстве бытия и вечной готовности Вселенной ласкать своих детей.