Следующий диалог произошел между ним и Мишиным через три недели. Разведчик выжидал удобного момента, потому что уже не мог прийти с пустыми руками. К этому времени ему передали из Москвы оригинал газеты с опубликованной статьей Мишина, почти не сокращенной редактором. В Москве уже начался отпускной период, в который гораздо легче опубликовать что-либо заказное. И все же ему пришлось основательно побороться за текст, ведь в нем содержались исторически обоснованные претензии украинцев к своим российским собратьям. Желая сделать реверанс перед Мишиным, Алексей Сергеевич сумел надавить на скрытые от глаз рычаги, аргументируя через всемогущих кураторов необходимость внедрения в доверие к перспективной особе. Только в ходе пристраивания статьи Артеменко сполна осознал, что, не будь он офицером разведки с необъятными полномочиями и всесторонней поддержкой, ему бы ни за что не удалось опубликовать в России столь украинский материал. Тут был сооружен неприступный монолит предубеждения, на страже интересов стояла целая армия воинов пера – от главного редактора до корректора. Причем – в этом Артеменко имел возможность не раз убедиться – действовала идеологическая самоцензура. То был результат длительной обработки общественного мнения, выжигание каленым железом мыслей о свободе и независимости. И как ни старался Алексей Сергеевич, все равно перед материалом всплыла неприятная преамбула, объясняющая публикацию «мнения» украинского автора. И все-таки, вкупе с продвигающимся решением провести публичное обсуждение ряда вопросов с участием российских и украинских ученых, политологов, экспертов, Алексею Сергеевичу было с чем идти к Мишину. К своему собственному удивлению, он испытал после проделанной работы странное удовлетворение – как будто публикация и организация диалога не были прикрытием развития отношений, а напротив, являлись самостоятельными актами украинизации России, с радостью предоставленной возможностью заявить во весь голос об украинских интересах. Неслыханное дело! Он по-детски обрадовался продвижению, пусть и мизерному, интересов украинского народа. Теперь он тайно желал справедливости для народа, частью которого сам являлся. Он делал это тайно, зная, что, может быть, только Але посмеет признаться. Артеменко поражался сам себе. Что это, отступничество от долга, от присяги, от задания?! Нет, убеждал Артеменко сам себя, это человеческое, выношенное разумом желание поступить по совести, и оно не нанесет никакого вреда России, оно должно привести к пониманию необходимости иного пути, иного диалога, иной риторики. Пусть не Путин, пусть Медведев со временем окрепнет и поймет, примет эту необходимость. Он втайне желал этого. Алексей Сергеевич теперь почти радовался далеким признакам разобщенности между двумя лидерами, предвестникам раскола, который обязательно должен случиться, если только ВВП хотя бы на мгновение выпустит из рук полный контроль за ситуацией. А ведь его очень-очень сложно сохранить, и об этом полковник Артеменко знал не понаслышке.
Мишин был доволен. С того момента Артеменко стал частым гостем офиса на Малоподвальной. Благодаря Мишину Алексей Сергеевич составил для Центра емкий список украинских политиков и чиновников, которые были ориентированы на Россию, готовы были включиться в борьбу за изменение вектора развития страны. То есть за развитие Украины в тесной спайке с Российской Федерацией. Список оказался громадный, и это ужаснуло Артеменко. Резануло по сердцу: это ведь в большинстве своем не предатели или отступники, а идеологически ослепленные люди, имеющие иное мировоззрение. Многих из них он готов был уважать за четкость взглядов и непоколебимость установок. Бог им судья! Но вместе с тем полковника разведки возмущало, что среди этих трех десятков маститых приверженцев России, готовых прислуживать Путину, усматривал и добрый десяток обыкновенных игроков. Политические флюгеры и истые демагоги, они готовы были своих рвать в клочья, чтобы только возвыситься в глазах чужих, может быть, дорасти до фаворита из числа преданных слуг. Этих Артеменко не то чтобы ненавидел, он их презирал. Его выводил из себя их показной лоск, деланый патриотизм, агрессивная бравада и декорации, ради которых они, собственно, и жили. Их он поместил в конце списка, причем каждого человека из списка снабдил детальными характеристиками и описанием их связей, контактов, акцентуаций, особенностей характера. Тех, кого он считал патологическими негодяями, Артеменко описал особенно сочно в надежде, что никто из них после таких рекомендаций не попадет во власть. Он не пропускал никого, зная и понимая, что услужливые, увлеченные клевреты конкурирующих ведомств ни за что не пропустят при составлении своих списков всех этих сомнительных, вызывающих рвотный рефлекс типов. Потому, готовя тщательно отшлифованные документы, Артеменко делал основательные приписки и иногда добавлял обширные данные по коррупционной или противоправной деятельности той или иной личности. Тем, кто вызывал в нем особенное недоверие, он приписывал, опираясь на факты, продажность, неблагонадежность и непредсказуемость. Это должно было, по рассуждению Алексея Сергеевича, дать хорошую пищу тем людям в России, которые намеревались контролировать кадровые назначения в новой украинской власти, что будет формироваться после выборов. От Мишина он получил множество фонтанирующих деталей, порой искренне удивляясь и не находя ответа на вопрос, отчего этот противоречивый человек пошел с ним на такой близкий контакт.