Глава седьмая
(Межирич, Черкасская область, конец ноября 2009 года)
Осень победоносно вошла в древний город на Днепре. Наступили те совершенные дни, наполненные глубокой, многозначительной задумчивостью, смешанные с самодовольным аккомпанементом бесподобного, сугубо осеннего озорства, когда фактурные изменения застывают, замирают на короткое время, а открывшиеся взорам аскетически оголенные, кажущиеся обездоленными деревья безмолвно вещают о грядущих переменах. В такие дни одинаково хочется петь или плакать без причины, а необъяснимая смена настроений вызывает то жажду переосмысливать ход времени, то смутный импульс кружиться вместе с застывшим миром в диком первородном танце.
День был не выходной, но такая щемящая пятница, которая всегда создает предвкушение близкого отдыха, неизъяснимой праздничной торжественности, приближения уже через несколько часов периода безвременья, а затем и короткого, бесноватого отрезка неги. Радость полковника Артеменко должна была бы усилиться – ранним утром в субботу из Москвы поездом приезжали жена с дочерью. Они намеревались пробыть с ним в Киеве всю следующую неделю, до самого отпуска, обещавшего стать длинным привалом. Но чувство радости почему-то было притупленным, ощущение счастья не приходило, хоть он и звал его в тайных мольбах и визуальных представлениях. Напротив, внутри была странная, тягучая тяжесть, и даже намеченная семейная поездка в Швейцарию и Испанию не будоражила его, не щекотала приближающимися переменами, как это бывало раньше. Он ощущал, что его сознание странно забито непроходимой грязью и пылью, подобно фильтру, который следует немедленно заменить из-за неспособности пропускать свежие мысли. Поле его мировосприятия заросло высоким сорняком с цепкими корнями, и оттого он часто просыпался среди ночи от беспричинного беспокойства. Появилось тревожное ощущение чего-то неотвратимого и дикого, несопоставимого с его природой и внутренней экологией. Вороньими стаями над ним кружились мысли с вечными вопросами: зачем, для какой такой цели он живет, в чем тайный смысл его предназначения? Когда он устраивал себе беспристрастный допрос, вопрошая, в чем заключается логика его поступков, то все чаще думал об отце. Представлял себе его жизненную диаграмму и сравнивал со своей… В Москву его теперь совсем не тянуло, последние новости оттуда отвращали, теперь вот эта невыносимая, трепетная и навевающая своим умиротворением невыразимую тоску погода… Уж лучше бы рвало ветром, хлестало изможденными, изодранными ветвями по стеклам окон, или пусть бы он жил в пространстве черствого, механического, холодильного дыхания кондиционера. И то бы так не была возмущена его душа! Но эта непристойная красота, совершенство и мощь природы вместо ощущения счастья подавляли его, слишком земного, слишком погрязшего в своих языческих ритуалах современного витка цивилизации.
Последнее время Артеменко жил в двух измерениях одновременно, в двух параллельных мирах. В одном измерении присутствовал полковник военной разведки, суровый и осмотрительный, истый профессионал, машинально фиксирующий все, относящееся к выполнению заданий Центра. В другом находился тревожный, запутавшийся человек, стиснутый обстоятельствами, временем, туманным будущим и неразрешимыми загадками собственного пребывания в этом мире. Сжатый жестоко, со всех сторон, так, что тело распрямиться не может, – почти как заживо замурованный в темнице из стереотипов, установок и ощущения несвободы и подавленности. Успешный полковник жил без ограничений на поверхности бытия; сомневающийся, страдающий человек прятался глубоко внутри его естества. Раньше он никогда не позволял тревожному, мифическому миру заблудшего сознания, миру воображения завладеть им полностью. Но теперь этот мир буйных фантасмагорий и переживаний того зажатого, задыхающегося существа неотвратимо часто наступал в виде странных, необъяснимых и одновременно страшных снов. Один из них в последнее время повторялся все чаще – после него Алексею Сергеевичу не хватало воздуха, он был точно выброшенная штормом на берег рыба, беззащитная и безнадежно гибнущая в чуждой среде. В этом сне ему мерещилось, будто он способен перемещаться в пространстве и времени, двигаясь подобно птице в полете-скольжении. Он постоянно спасался от кого-то темного и страшного, его он не видел, но ощущал позади себя в виде приближающегося и отдаляющегося тепла, расплывчатого тела, излучающего злую, разрушительную энергию. Движения рук и ног, очень похожие на гребки пловца, уносили его прочь с невероятной быстротой в неведомую даль. Но и погоня не отставала, и оттого ужас усиливался, угнетенность бегства возрастала. Наконец, подстегиваемый заячьим страхом, объятый трусливой дрожью, он ускользал от погони. И когда это происходило, он вдруг обнаруживал, что забрался в какую-то мрачную бездну. Везде была непроглядная темень, он перемещался в этой легкой среде, чувствуя, как после каждого взмаха рукой голова, лицо ощущают холодный поток невообразимой скорости. Но, несмотря на скорость, пространство никак не изменялось, оставаясь одинаковым, пугающе прохладным, далеким от привычного. Как безнадежно заблудившийся в необъятном космосе, без приборов и ориентиров, он начинал метаться в разные стороны, но среда не изменялась. От ужаса он начинал кричать, но крик был еще большим безумием, чем молчаливое скольжение в надежде отыскать землю. Крик поглощался пустотой, всеобщим чудовищным безмолвием. Весь этот вакуумный, невесомый мир надвинулся на Артеменко необъятным пространством, цепко взял в плен. Никаких картинок, ничего ясного, только безграничный сумрак, непостижимый простор, в котором он был затерявшейся одичавшей песчинкой. Когда он просыпался после космических видений, его охватывало неприятное, непреодолимое беспокойство, которое очень долго не проходило.