Когда Аля на миг застыла у роденовского шедевра, мысли о жене стаями проносились над ним, и он и впрямь почувствовал непреодолимое желание поблагодарить Всевышнего за этот главный подарок в его жизни. Но в тот день присутствовало еще что-то, смутное беспокойство совсем по другому поводу, первое непривычное ущемление в области сердца – оно не болело, но напоминало о себе, и он как-то странно чувствовал свой мотор. Его скрытое беспокойство не ускользнуло от жены. Когда она, улыбаясь и стоя рядом с великолепно отлитым из бронзы стариком, бросила на мужа меткий взгляд, то тотчас поняла его настроение.
– Лешенька, что тебя беспокоит сегодня?
Алексей Сергеевич отмахнулся, и она вроде бы успокоилась. Но он прекрасно знал ее хитринку; скоро она улучит момент и проникнет во все его незамысловатые тайны, окутанные тяжеловесными думами. И прекрасно знал самого себя: ведь это он сознательно подал ей знак, потому что всегда бесстрастный на работе, он только с Алей и мог сбросить с себя груз нервного напряжения.
– В такую погоду, – тут она указала на июньское солнце, которое разрезало острыми лучами даже разжиревшую листву бироновского особняка, – ничто земное не должно тревожить душу. Сейчас мы еще раз посмотрим на «Врата ада», а потом в нашем милом местечке на Риволи ты, дорогой мой, угостишь меня бокалом вина. И сам немножко выпьешь, ясно?! Тебе надо расслабиться.
Аля сказала все это тоном, не терпящим никаких возражений, как будто только ей было известно, как избавиться от беспокойства.
– Ну конечно, что ж тут непонятного?
Они приблизились к главной точке роденовского воплощения миропредставления. Алексей Сергеевич особенно любил разглядывать маленькие фигурки цепляющихся за жизнь людей, застигнутых вдохновленным Данте ваятелем в самый яркий миг своей борьбы. И несмотря на предсказуемость следующего мгновения, было тут нечто потрясающее откровением, магическое, глубинное проникновение в человеческую природу. То, что невольно заставляет подумать и о своей миссии, сверить карты и ориентиры. Они стояли на этом месте далеко не первый раз, но еще более ввергнутые в шок буйным гением мятежного духа, оставившего потомкам отпечаток воли к жизни, разрушаемой как возмездие за порок. Здесь, кроме напоминания, что жизнь коротка, всегда звучал немой вопрос: «А ты, ты-то что делаешь? Куда, в итоге, идешь, к чему стремишься?»