– Да, – признался он вдруг, – я никогда не разделял украинцев и россиян, всегда считал, что все мы – русские люди. Независимо от национальности и корней. Ведь у нас – единая культура, единая история, единые истоки и… единая душа.
– А ты не можешь просто считать, что ты выполнял особое задание? Свое задание, которое является частью твоей жизни? – Она попыталась упростить ситуацию или хотя бы прощупать, возможно ли это.
– Я пытаюсь. Но мне все равно не по себе, какая-то скованность преследует. И кажется, что сейчас совсем не те отношения между украинцами и россиянами, что были даже несколько лет назад. Приход Путина стал медленно менять ситуацию. Все отщепенцы перестали быть просто чужестранцами со своими интересами, а превращаются во врагов. Все, кто не с нами, теперь против нас… А я чувствую себя если не предателем, то каким-то двуличным…
Аля прижала двумя тонкими пальчиками его губы, заставив замолчать.
– Ты преувеличиваешь, я точно это знаю. Вижу, что нам надо куда-то за город, больше побыть на природе. Ты должен пережить, переспать с этим, а потом прислушаться к голосу изнутри. Ты вообще кто – россиянин, украинец?
– Не знаю, – ответил Алексей Сергеевич шепотом.
– Генерал! Теперь у меня мандраж. Не пойму отчего: от стыда ль? От страха ль?
Несколькими строками Бродского Аля намеревалась свести все к шутке. Но Алексей Сергеевич насупился и посерьезнел.
– Я уверена, что ты преувеличиваешь проблему. Конечно, ее нельзя загонять в угол, но и раздувать не стоит. Слышишь?!
– Договорились!
– Вот что, поехали пить вино, но не на Риволи, а за город. Поехали в Сен-Женевьев-де-Буа, хочется русского запаха, духа русского, которого тут чудовищно мало и которого так хочется порой вдохнуть. – Аля решительно увлекла мужа.
И они поехали. Забылись и потерялись, пили бодрящее красное вино, прошлись по русскому кладбищу, совершенно непохожему на французские, с их богатыми, ухоженными склепами. И уже после могил Мережковского, Бунина и Тарковского Алексей Сергеевич действительно больше не вспоминал о своей работе, мысли о вечном переплелись с ощущениями счастья… Теперь он знал: Аля на самом деле умела его околдовать, обворожить, заболтать неважными пустяками, подвести к иной плоскости реальности, воспроизвести другой мир, без врагов, без заданий, без проникновения в чужое пространство. Он знал лишь, что был безмерно ей благодарен…
И когда Артеменко в своем неуемном мысленном путешествии, подобно сверхзвуковому истребителю пролетел сквозь облака своих воспоминаний, то снова сумел вытеснить переживания, переключился на режим внутреннего спокойствия, как и во Франции, убаюканный своей подругой и снова уверенный, что он на единственно правильном пути.
Глава вторая
(Межирич, Черкасская область, июнь 2008 года)
Такие минуты Игорь Николаевич любил больше всего на свете, и когда они наступали, душа его млела и таяла и он думал, что это и есть настоящая плата за его нелегкий офицерский труд. Именно к этим минутам он тайно стремился, хотя в дебрях сознания сучком застревала шальная мысль о том, что наслаждение этими минутами было бы невозможно, если бы они были сами по себе, если бы не было войны и той, другой, безумной жизни воина-завоевателя. Они, как сливки, не появились бы, если бы не существовало молока… Игорь Николаевич позволял себе быть счастливым в короткие промежутки времени между собственным состоянием войны и мира, хотя после десятка лет войны точно знал: его самооценка уже не сумела бы насытиться без войны, которую он и ненавидел, и любил одновременно. Вернее, не отдавая себе отчета, он любил себя в войне. Себя, справедливого, мужественного, честного на этой грязной во всех отношениях, подлой и лживой войне. Но, даже зная всю ее мерзость, шагая по ее грязи, вдыхая ее трупный запах и проклиная ее противоестественность, он все же не мог отказаться от нее, безропотно ступая навстречу ее огнедышащему кратеру. Ибо неумолимый инстинкт смерти уже завладел им окончательно, искусил, поработил и заковал в невидимые цепи, как случалось это столетиями и тысячелетиями до него и как будет это до самого падения цивилизации.
Игорь Николаевич вместе с отцом выехал на рыбалку в одно из самых прелестных мест на всей планете – туда, где одна великая река принимает другую. Полковник Дидусь, которому неведома была ностальгия по Парижу, чуждо тайное влечение к резным ландшафтам Калифорнии, претила экзотика не только какого-нибудь пляжа Гавайских островов, но даже средиземноморского побережья, искренне считал устье Роси одним из нежнейших чудес света. Тут, в самом центре Украины, в месте слияния неба и воды, стоял неизбывный, неистребимый, здоровый запах резвящейся рыбы, природной свежести и первозданного спокойствия. Когда же утреннее, торжественное, в розовом свете солнце поднималось и начинало заигрывать с водной гладью, появлялись хитрые блики, тактильные и трепетные, а вместе с ними умилительная дрожь перемигивающейся со светилом воды Роси и Днепра, ликующих пред наступающим новым днем, пред вечным праздником бытия и власти жизни, света. И от этого живого контакта земли, огня и воды рябило в глазах, происходило короткое замыкание сознания, на время исчезали все мысли о земном, оставляя лишь бушующее, каруселью вертящееся ощущение полного освобождения и счастья.