— Я готов…
Один радиопередатчик Демидов закрепил у себя под курткой, второй, немного поколебавшись, протянул Локису. Володя сделал то же самое.
— «Калаш» остается у Толстого, — продолжал распоряжаться Демидов, — в случае чего, Петюня, прикроешь, но, надеюсь, обойдется без этого… Шико — связь постоянная. Будешь корректировать наше движение.
— Опасно, командир, — проговорил Ефимов, — по трем точкам засечь проще…
— Плевать, — заявил Купец, — если журналюга там, забираем его и уходим.
— А если нет? — с сомнением поинтересовался радист. — Нас тогда по всей Белоруссии гонять будут!
— Да и хрен с ним! — бесшабашно отмахнулся Демидов, глаза у него стали шальными, как всегда бывало, когда предстояло что-то серьезное. — Все попрыгали — и за мной!
Чем ниже в лощину спускались разведчики, тем сильнее становился неприятный запах болотного газа. Когда спустились, Купец вскинул руку, останавливая группу, и, легонько щелкнув указательным пальцем по микрофону переговорника, произнес в него:
— Шико — это Купец, мы на исходной.
— Вижу вас, командир, — послышался немного искаженный эфиром голос Ефимова. — Сейчас двести метров влево, потом по прямой километра три… Первая контрольная точка будет.
— Ну что, старик, — обернувшись к Лобачу, спросил Демидов, — твоими тропами пойдем или по нашим «маякам»?
— А это как вам удобней, — с нарочитым равнодушием ответил Игнатич. — Я в этих местах давно не был, а болото — оно хитрое, кажный год что-нибудь меняет вокруг себя.
— Ох хитрющий ты, — хмыкнул Купец, — уходим влево на двести метров, дистанция полтора шага. Вперед!
Разведчики трусцой побежали вдоль сухих и полуобгорелых древесных стволов. Буквально через сто метров показался упругий мох, на котором не оставались следы, появились кривые березки с зелеными листьями, но больше встречались прямые осины. Демидов опять остановил группу и спросил в переговорник:
— Шико, все по плану идет?
— Нормально, командир, — раздался в наушниках голос радиста. — Теперь поворот на «три часа», и смело идете до первой контрольной точки, которую я указал. Там еще дерево должно быть, раскидистое такое…
Раскидистым деревом оказался огромный дуб, напополам расщепленный когда-то ударом молнии.
— Вот где силища! — с уважением проговорил Демидов, обходя поврежденное дерево и осторожно трогая грубую кору ладонью. — Вы гляньте только, его пополам стебануло чуть не до самой сурепки, а он все равно жив…
— Никогда не знал, Леха, — ехидно заметил Локис, — что ты такой сентиментальный.
— Чей-то, командир, тебя на философию потянуло, — насмешливо поинтересовался Чижиков.
— Дураки вы, — обиженно заявил Купец, — природу любить и понимать надо…
Через полчаса разведчики подошли к небольшому косогору, который нависал метрах в пятистах от мертвых озер. Здесь запах болотного газа был значительно слабее. Отчетливо на фоне сереющего неба виднелись дома.
— Вот дураки, — хмыкнул Демидов, — столько лет возле такой-то хрени жили, а какого-то Чернобыля испугались. Ладно, ребята, проходим тихо и ищем этого, как его там, Гарика Юргина.
— Там еще оператор его должен быть, — напомнил Володя, — Томма, кажется, его фамилия…
— Вот за оператора, — веско заявил Демидов, доставая нож, — мне ничего сказано не было. Работаем тихо, желательно без трупов…
Он первым начал быстро вскарабкиваться по косогору. Локис, Чижиков и Игнатич пошли за ним.
К счастью разведчиков, никакой охраны со стороны промзоны выставлено не было, а в одной из хаток горел свет. Демидов поднял руку: сжатая в кулак ладонь — это сигнал остановиться, большим пальцем указал на Локиса, указательным показал направление его действий. Володя понял: его место на втором выходе из хаты — и подскочил ко второй двери, его задачей было перехватить тех, кто попытается уйти черным ходом. Демидов, видимо, не слишком церемонился. Уже через пять минут Володя услышал, как он вышиб дверь и с криком «Лежать всем! Работает спецназ!» ворвался в хату. Почти тут же задергалась хлипкая дверь черного хода. Володя слегка напряг ноги, готовясь к броску. Не зная, сколько будет людей, он на всякий случай вытащил из нарукавных ножен свой «Катран». Нож этот, по убеждению медиков, нужно было запретить ооновской конвенцией, даже без проворота «Катран» оставлял очень страшные раны на теле, которые потом с трудом лечились и тяжело заживали.