— Что? — Я хмурюсь, глядя на его искажённое лицо.
— Чувак, — качает головой Ник, — ты не представляешь, в каком ты дерьме.
***
— Я…
На лестничной площадке перед моей квартирой в CityLife, рядом с ультрасовременной коляской тёмно-синего цвета, огромной сумкой через плечо в тон пальто и кричащим малышом, лежащим в переноске, который не замолкает несмотря на то, что она качает его взад-вперёд, Камилла — это портрет мучений, написанный художником на грани самоубийства.
— Я… я не уверена, что это хорошая идея.
Я думал, что уже несколько раз видел её в худшем виде, но сегодняшний превзошёл их все.
Она стоит на пороге, но не решается пройти дальше.
Камилла внимательно изучает меня; я открыл ей дверь босиком и в джинсах. Позади меня безупречная гостиная. Опять я. И, наконец, маленький крикун.
— Чёрт, я совершила ошибку. Отлично, просто укажи своё имя в плане, не бери в голову. Я возвращаюсь.
— Возвращаешься? — хмурюсь я.
— Да. К моей маме.
— К твоей маме, — повторяю я не понимая.
— Посмотри на меня, Эдоардо.
Я повинуюсь. Смотрю на неё.
Каштановые волосы Камиллы в полном беспорядке, она сумбурна, наивна, воинственна в энной степени. Она человек, который сумел противостоять мне с упрямством, которого я не ожидал, и которому, понятия не имею, как, я позволил приехать в мою квартиру с новорождённым на буксире.
Она.
С новорождённым.
И моё одобрение.
— Хорошо, давай сделаем шаг назад. Дай мне несколько ссылок. Скажи, что привело тебя сюда переполненную отчаянием.
— Ну, я... я гостила у Беатриче, решила использовать один из двадцати тысяч накопленных отпусков, чтобы провести с ней некоторое время и помочь. Мы были у неё дома, и её телефон постоянно звонил. Другие мамы из группы оказывали на неё давление... и вот, в очередном фотографическом доказательстве того, насколько идеальны другие дети и супермамы, в то время как она уже несколько месяцев не может принимать душ дольше пяти минут, я приказала ей отключить эти уведомления из WhatsApp, забрала ребёнка, детское питание и сумку для пеленания и дала ей три часа абсолютного покоя. Это первый раз, когда она приняла мою помощь.
— По-моему, звучит неплохо.
— Нет! Беа согласилась только потому, что я пообещала ей, прямиком направиться к маме! Доценту педагогики с десятью сертификатами по неонатологии и гуру по уходу за детьми, ничего тебе не говорит? — Она закрывает лицо руками и сокрушённо вздыхает. — О чём я думала, приходя сюда? Я даже не знаю, как поменять подгузник!
— Ну, я знаю.
Камилла растопыривает веером пальцы перед лицом. — Как?
Я хватаю коляску за ручки и закатываю внутрь. По крайней мере, мы избежим оглушения всего здания. — Давай, заходи.
Она переступает порог, закрывая за собой дверь.
Я освобождаю младенца от ремней безопасности и, крепко удерживая, поднимаю его.
— У тебя есть имя, маленькая ручная граната?
— Его зовут Але, — отвечает Камилла всхлипывая.
— Але, — повторяю я, — детка, мне жаль говорить, но от тебя пахнет, как от засорившейся канализации. — В отчаянии я вырываю у неё короткий смешок. — Теперь мы вдвоём пойдём переодеваться. Мой помощник последует за нами с самым необходимым.
— Твой помощник в твоих мечтах, — приподнимает бровь Камилла.
И всё же она меня слушается. Она снимает с плеча сумку и роется в ней, пока не находит чистый подгузник, мягкую пелёнку и детский крем для попы.
Я веду её по ультрасовременному коридору в ванную комнату.
К счастью, в центре двойной мраморной раковины достаточно места, чтобы уложить и перепеленать ребёнка.
— Кажется, у меня есть новый ответ на вопрос «что мне больше всего в тебе нравится», — бормочет она, созерцая обстановку с широко раскрытыми глазами.
В частности, пол из керамики, имитирующий линии дерева. И отделку огромной впечатляющей душевой кабины из цельного стекла, которую мне продали как идеальное сочетание воды, света и дизайна — и которую, если бы не стоящий на пути новорождённый, я бы попытался использовать как место, чтобы раздеть Камиллу и возобновить некоторые незавершённые дела.
— Лестно, Камилла. Пелёнку.
Прекратив осматриваться, она стелет ткань на мраморе. Я кладу на неё малютку. Он продолжает плакать, как отчаявшийся человек, и, действительно, у него есть для этого все основания.
— Ужасно, — приговариваю я, глядя на бесформенное, вонючее содержимое подгузника. — Воду.
Камилла включает кран. Я поднимаю малыша и крепко держу его так, чтобы попка свисала над раковиной. Неудивительно, что он ныл! Как, бл*дь, кто-то может быть счастлив, гуляя в таких условиях?
— Подгузник, — приказываю я, вымыв и промокнув кожу полотенцем.
Благодаря Камилле, один из них волшебным образом появляется на пелёнке.
— Гм, — бормочет она. — Извини, я понятия не имею, где перёд, а где зад…
— То, что ты делаешь на работе, в миллион раз сложнее, — уверяю её. Я устраиваю попку ребёнка и раскрываю подгузник, аккуратно укладывая его между бёдер. — Вот. Видишь? Как нечего делать.
— Вау. Ты... способный.
— Я говорил тебе, что у моего лучшего друга двое детей. Безрассудный дурак. — Я затягиваю липучки на подгузнике и стою, созерцая свою законченную работу.
Несмотря на чистоту, малыш продолжает хныкать. Я меняю тактику. Беру его на руки и начинаю укачивать, расхаживая взад-вперёд, как в своё время меня учили Каролина и Ник.
— У моих друзей тоже есть дети, но я так и не научилась... чтобы...
— Чтобы…? — Я приглашаю её продолжить.
Но она не произносит ни слова.
Камилла стоит посреди моей ванной комнаты, и её глаза наполняются эмоциями, которые я не могу расшифровать.
Неподвижная. Она внимательно рассматривает новорождённого. Меня.
А потом снова новорождённого.
Ручная граната перестаёт плакать. Убаюканный в моих руках, Але издаёт серию заразительных трелей, и я чувствую, как мои губы самопроизвольно раздвигаются.
— Вау, — повторяет Камилла.
— Врождённый талант. Я знаю.
— Ты когда-нибудь думал, о собственных детях?
Её прямой вопрос, настолько классический, что граничит с раздражением, в другое время никогда бы не получил того ответа, который собираюсь дать.
— Несколько редких раз, да, — признаю, продолжая укачивать малыша, — А ты?
Краем глаза я замечаю, как сильно она прикусывает нижнюю губу. — Много, много раз.
— Так вот почему с задницей не пошло?
— Задница?
— Твой бывший. Которого твои родители до сих пор хранят дома в буфете за стеклом.
— А, ты видел. — Её взгляд устремляется в пол. — Нет. То есть, да. В последний раз мы не очень тщательно соблюдали меры предосторожности, и на мгновение показалось, что я... но тревога была ложная. Просто задержка. Оказалось, разочарование для меня, стало огромным облегчением для него. Он признался мне, что ему невыносима мысль стать отцом. Что это навсегда разрушит его жизнь. А потом также выяснилось, что он размышлял и не был убеждён продолжать ли жить вместе, потому что всё становилось очень серьёзно. Он не чувствовал себя готовым к... ну, в общем, ко всему.