Слышу, как собираются Никита, Инна и Антон с Ликой. Они поочерёдно заглядывают в комнату, машут на прощание и уходят в свою весёлую, свободную жизнь без обязательств. Честно говоря, я по-доброму им завидую.
Допоздна остаются только наши родители.
— Тебе не сложно? — спрашивает Аня, задерживаясь в дверном проёме, прежде чем скрыться в ванной комнате.
— Нормально. Она же лёгкая.
— Я бы так не сказала.
Отвожу глаза. Свободной рукой откручиваю крышку бутылки и залпом выпиваю почти половину.
Я так и не поблагодарил её за рождение дочери. Не смог выдавить из себя ни слова. Каждое казалось тупым, неуместным и звучало бы как чистое лицемерие.
А говорить ради приличия… странно.
Казалось бы, элементарный жест. Мой батя, например, заваливает мать банальными фразочками. А мне даже на такой прогиб идти тяжело.
Аня исчезает за дверью и возвращается через пару минут — бледная, как полотно. Это происходит как раз в тот момент, когда я перекладываю дочку в кровать, стараясь не делать ни одного лишнего движения, будто ступаю по минному полю.
— Паш, не хочу пугать родителей, но мне что-то совсем нехорошо…
Сориентироваться приходится быстро. Благо, помощников в квартире хватает, да и сумки собирать не нужно. Мы их и разобрать-то не успели.
Садимся в машину и едем в приёмный покой. Вернее, не едем — летим.
Газ в пол. Светофоры проносятся, как в немом кино.
Когда бросаю взгляд на внутреннюю сторону светлых расклешенных джинсов, где виднеются пятна крови, ловлю себя на том, что вдыхаю слишком часто, а выдох будто застревает в горле.
На осмотре выясняется, что всё не так гладко, потому что предыдущий специалист проебался. В матке остался фрагмент плаценты, который нужно срочно извлечь. Вроде бы мелочь, но врач хмурится, переглядывается с медсестрой — и Аню тут же увозят в операционную.
Сердце лупит в грудную клетку, как бешеное.
Когда выпишут никто не знает. Минимум три дня, а дальше как пойдёт. Поэтому, получается, я пока временно главный по быту и ребёнку.
14
Анна
«Спасибо, Лик!» — отправляю подруге, получив три десятка фотографий с выписки.
Я открываю почти каждую. Смотрю внимательно: на широко улыбающуюся Юлию Владимировну, чуть хмурого Константина Сергеевича. Маму, папу. Друзей Пашки. И на него самого — с прямым, пронизывающим взглядом, от которого внутри что-то щёлкает… и так же быстро отпускает. Только мурашки на предплечьях не сразу исчезают.
Свои фотографии мне не нравятся. Ни одна. На мне чёрный пуховик, угги и спортивные штаны.
Я несколько раз просила Пашу привезти сумку с одеждой — там лежали симпатичная шубка и нарядный костюм. Но каждый раз он забывал. То ли не считал это важным, то ли в системе его приоритетов просто не находилось места для таких мелочей — не знаю. Но факт остаётся фактом: на всех снимках я выгляжу так, будто случайно проходила мимо.
Настроение портит и то, что я сейчас не дома. Что одна. Что без дочери. Что лежу в палате под капельницей — из-за низкого гемоглобина, потери крови и воспаления.
Оксана Станиславовна была в бешенстве из-за халатности коллеги, которая не заметила очевидных отклонений. На следующий же день она добилась, чтобы виновную отстранили, а ситуацию вынесли на экстренное совещание.
Жаль только, что это никак не ускорит моё выздоровление.
Мне действительно лучше, но организм всё ещё восстанавливается.
К тому же началась лактация, а ребёнка рядом нет, и именно это давит сильнее всего.
Грудь кажется двумя туго набитыми, каменными глыбами, готовыми вот-вот лопнуть. Мне назначили антибиотики, временно несовместимые с кормлением. Если я хочу сохранить лактацию, придётся сцеживаться каждые три часа — даже ночью, а молоко утилизировать.
Остаётся только ждать, пока врачи дадут зелёный свет. В лучшем случае через пару дней. В худшем — через неделю.
«Какой комбинезон надеть мелкой? Этот?» — приходит сообщение от Паши.
Я открываю переписку. Он онлайн. К сообщению прикреплено фото.
Моя внеплановая госпитализация неожиданно оживила наш чат. Мы не общались так много, пожалуй, с тех самых времён, когда я ещё притворялась другой.
Нетерпение, прилив волнения и лёгкое покалывание в кончиках пальцев — всё это я ощущаю каждый раз, когда вижу имя мужа в уведомлениях.
Теперь не проходит и часа без его сообщений. Новой темой для обсуждения стал молокоотсос: Паша собирается взять дочку и заехать в больницу, чтобы передать его мне для сцеживания. Я всё ещё надеюсь, что, если делать всё по инструкции, лактацию удастся сохранить.
«Нет, это демисезонный. Зимний — сиреневый, на полке повыше».
Он читает почти сразу, а потом снова пропадает — похоже, отправляясь на поиски. Это я сортировала детские вещи по возрасту и сезону ещё до родов, готовясь к материнству. А Паша, кажется, только сейчас понял, что одного комбинезона на все времена года не хватит.
К сожалению, Юлия Владимировна по уши в работе и приезжает только по вечерам — помочь искупать Алиску, закинуть стирку и привезти что-то поесть. А днём и ночью с дочкой остаётся её отец. Это не доводит меня до паники, но тревога не отпускает. Потому что, как ни крути, Паше я по-настоящему не доверяю.
Он это чувствует.
Чувствует по тону, паузам.
Поэтому упирается и с остервенением доказывает обратное. Как бы сложно ему ни было не показывает виду. С одной стороны, это похвально, а с другой — моя душа не на месте.
Я бы предпочла, чтобы с ним и Алиской круглосуточно находился кто-то третий. Потому что я не выдерживаю. Дёргаю его по каждому поводу. Обрываю телефон, сыплю сообщениями и уточняю каждую мелочь — от температуры воды до времени кормления. Всё это выливается в короткие перепалки, лишенные повода и смысла.
Телефон оживает входящим звонком как раз в тот момент, когда медсестра отключает капельницу и просит полежать ещё хотя бы пятнадцать минут, чтобы не закружилась голова.
Я разминаю запястье, утыкаюсь взглядом в потолок и отвечаю на звонок.
— Что за цвет такой — сиреневый? — с ходу спрашивает Бессонов. — Это розовый, что ли?
В палату закатывают роженицу. Похоже, после кесарева — под наркозом, отходит тяжело. Всхлипывает, машет руками. Ребёнка с ней нет. Возможно, причина банальна, но меня на секунду обдаёт жаром.
Я отворачиваюсь к стене, сильнее прижимаю телефон к уху и прикрываю динамик ладонью.
— Не розовый, Паш. Сиреневый. Он на верхней полке в шкафу — ты его сразу увидишь.
— А если его там нет?
Я глубоко вдыхаю, стараясь удержать раздражение, которое всё сильнее пробивается наружу. Мне сейчас и без этого тяжело.
— Тогда просто открой шкаф, сделай фото полки и пришли. Я обведу, что нужно. Или, в крайнем случае, справлюсь сама. А ты пока подожди маму. Она, как взрослый человек, безошибочно отличит оттенки.
— Всё, блядь, давай!