Про ту историю я тоже слышала, только с другой стороны. Марина заказывала платье в швейной мастерской, но там напутали с размерами и вырезами, и оно просто не подошло. Она потом больше всех переживала из-за этого. Жаль, что тогда её никто не захотел выслушать. Поэтому я бы не стала делать таких категоричных выводов.
Я перекладываю дочку в электрокачели, которые стоят в углу кухни. Не знаю, кто придумал это чудо техники, но ему точно памятник поставить нужно. Плавные покачивания и мелодия убаюкивают лучше любой колыбельной. Впрочем, даже когда Алиска не спит, качели выручают. Она тихо лежит, разглядывает игрушки и дарит мне несколько минут свободы.
— Как ты вообще, Ань? — спрашивает Лика, присаживаясь на корточки возле качелей и трогая Алиску за пяточку. — Восстановилась после родов?
— Это… скажем так, процесс не быстрый. Но в целом всё нормально.
— Понимаю. У моей сестры тоже роды были стремительные, но последствия другие. Разрывов — полно, зашивали долго. Потом две недели сидеть не могла. И уж тем более, о возвращении к интимной жизни тогда речи не шло. Она только через полгода смогла об этом думать без содрогания. Зато потом призналась, что пауза пошла ей на пользу: вошла во вкус так, что бедный муж не знал, радоваться или молиться о передышке.
Несмотря на то, что я никому не рассказывала всех подробностей наших с Пашей отношений, и так ясно, что скоропалительный брак случился не от большой любви, а по банальному залёту.
О возвращении к интимной жизни я, как и сестра Лики, тоже пока не думаю, хотя со мной, по сути, ничего критического не произошло.
Мне не нужна от мужа ни верность, ни честность, ни объяснения. Мы договаривались о другом: обнулить прошлое и забыть старые обиды. С его стороны — полное финансовое обеспечение. И этого более чем достаточно, чтобы спокойно выполнять свою часть сделки.
Вернее, почти спокойно.
Услышав лёгкое покашливание, вспыхиваю, как новогодняя ёлка, и поднимаю глаза на Пашу. Оказывается, он уже вернулся, переоделся и застал наш разговор. В том, что мимо него последние фразы точно не прошли, даже сомневаться не приходится.
Уголок его губ едва заметно дёргается, выдавая сдержанную усмешку.
Из-за постоянной мысли, что Алиске холодно, я то и дело подкручиваю отопление на котле. Паша не жалуется на жару, но его вид в одних спортивных шортах, низко сидящих на бёдрах, говорит сам за себя. Он решил не спорить, а просто подстроиться.
Что же…
Я скольжу взглядом по его широким плечам и животу, где под кожей перекатываются упругие волны мускулов, и, отвернувшись, иду к мойке. Пульс разгоняется сам по себе. Глупо и не к месту.
Открываю кран и опускаю руки под холодную воду, пытаясь остудить себя изнутри, пока Паша ловко подхватывает Алиску.
Привожу в порядок пульс. Выравниваю дыхание. Сжимаю пальцы в кулаки под струёй воды, чтобы сбить дрожь.
— Алиса поела и готова к прогулке, — мимолётом оборачиваюсь и ловлю взгляд мужа, когда это получается без лишнего смущения. — Если вы пойдёте гулять, я начну её одевать.
— Да, давай, — кивает он, а потом, обращаясь к дочке, добавляет: — Это гораздо лучше, чем слушать жуткие анатомические подробности от взрослых тёток.
— Ничего они не жуткие, — возмущается Лика. — Каждая женщина через это проходит.
— Каждая, но не моя дочь, — отрезает Бессонов. — Я к ней никого и близко не подпущу, чтобы она через это не прошла.
— С таким подходом, Паш, тебе остаётся только рассматривать монастырь. Ну или запереть её в башне, как Рапунцель.
— Поговори мне тут…
Сквозь шутливую перепалку закрываю кран, подхожу ближе и забираю у мужа малышку.
Его рост, сила и внушительные габариты резко контрастируют с тем, как осторожно он её держит. Крупная ладонь почти полностью укрывает спинку. Каждый раз, глядя на это, у меня внутри что-то переворачивается и сжимается одновременно.
Минутная заминка, несколько сбившихся вдохов — и дочка перекочёвывает ко мне. Вместе с ней — ком в горле и что-то ещё, чему я упорно не хочу давать обозначения.
Жестокий урок, который преподал мне Паша, должен был вбить в голову, что наш союз — не про чувства, а про договорённость. Но тело упрямо отказывается это признавать.
17
— Побудешь сегодня моей моделью, Лисёнок? — спрашиваю у дочери, бегая по комнате и настраивая свет. — Совсем недолго. Хочу запечатлеть пару красивых кадров. Ты, кстати, знала, что твоя мать до твоего рождения работала фотографом?
Алиса, естественно, молчит, с каким-то настороженным интересом ожидая, чем эта затея закончится.
Я устанавливаю камеру на штатив, тщательно выстраивая кадр. Ничего лишнего. Только свет, фактура и эмоция. Фоном выступает однотонная стена молочного оттенка. Я намеренно оставляю её пустой, чтобы ничто не отвлекало от главного. Массивное кресло, поднапрягшись, отодвигаю к окну.
С выходом Паши на работу у меня появляется больше свободного пространства. Больше движения. Не времени — его, как не хватало, так и не хватает. Но каждый раз, провожая мужа, я ловлю себя на облегчённом выдохе, а когда за ним хлопает дверь, наконец-то вдыхаю полной грудью.
Возникает ощущение, что я снова управляю собой, своим телом, тем, что происходит вокруг. Когда он рядом, это ощущение исчезает.
Всё становится слишком острым. Откровенным. Наэлектризованным. Я постоянно на грани: прислушиваюсь к его шагам, ловлю взгляды и борюсь с напряжением.
Паша не прикасается ко мне. Не говорит ничего особенного. Но само его присутствие сгущает воздух до такой плотности, что дышать тяжело. Двигаться естественно — ещё труднее. А сохранять дистанцию почти невозможно.
Как ни крути, жить под одной крышей двум людям противоположного пола — уже само по себе испытание. Приходится балансировать, делая вид, что пространство вокруг не натянуто до звона. Что запахи не кружат голову. Что идеально сложённое мужское тело, дышащее силой и тестостероном, с короткими волосками на коже, вовсе не влияет на сердцебиение. Хотя оно упрямо срывается с ритма.
— Иди ко мне, моя хорошая, — зову я дочку, закончив необходимые приготовления.
Выставив таймер, становлюсь у стены и принимаю позы, которые продумала заранее. В них нет ничего вызывающего. Это не про демонстрацию тела — скорее про естественность и материнство. Поэтому на мне простое бельё, чуть приспущенные бретели бюстгальтера и ни капли показной женственности.
На руках — Алиса. Моя малышка. Я прижимаю её к себе, чувствуя, как её ровное дыхание согревает кожу.
Я не позирую. Просто держу свою дочь, целую, прикладываю к груди. Поворачиваюсь спиной, становлюсь в профиль.
Таймер щёлкает, фиксируя нас такими, какие мы есть: уставшими, настоящими, счастливыми. Скорее всего, эти кадры я потом переведу в чёрно-белую гамму, потому что только монохром умеет так точно ловить настроение.
— Алиса Павловна, ещё одну фоточку, пожалуйста, — прошу максимально серьёзно.