Алиса была бы не Алисой, если бы не начала капризничать уже через пару минут, всем своим видом показывая, кто здесь главный.
— Нет? Совсем-совсем никак?
Приходится отвлечься, сесть в кресло и попытаться её накормить.
С каждым днём у меня получается всё лучше. Грудное вскармливание уже вытеснило смесь процентов на восемьдесят (но ох уж эти оставшиеся двадцать!). И хотя я не считаю это каким-то особым достижением, в глубине души вспыхивает тихое удовлетворение. Не потому что подвиг — нет. Просто раньше казалось, что у меня не выйдет, что не справлюсь. А теперь справляюсь. Без фанатизма и без лозунгов про материнский долг. Просто потому, что хочется быть нужной.
Стоит Алисе уснуть, я перехожу ко второй части съёмки — более стандартной, в стиле ньюборн. Это тот самый формат, где младенца аккуратно укладывают в трогательные позы, оборачивают пледами, надевают вязаные шапочки и делают акцент на крошечные пяточки, пальчики и нежные складочки кожи.
Я никогда не была поклонницей таких съёмок, но сейчас это кажется важным. Тем более, когда нет заказов, куда-то же нужно девать свой потенциал. Руки помнят, глаза видят, а воплощать творческие идеи получается пока только на собственной дочке.
«Боже, какая милаха!»
«Чудо, а не ребёнок!»
«У тебя талант, честно. Даже из обычных моментов получаются шедевры».
«Я что-то пропустила, Ань? Ты уже вернулась к съёмке?»
Такие комментарии появляются, когда я выкладываю несколько минимально обработанных снимков на свою рабочую страницу. Лайки идут один за другим, а за ними начинают поступать и заказы. Одно особенно любопытное предложение прилетает в личные сообщения.
«Анют, у нас назрел крупный проект», — пишет старая знакомая, с которой мы когда-то пересекались в студии. — «Запускаем фотодни для девочек: образы, макияж, причёски — полный комплект. Нужен фотограф, который умеет ловить эмоцию, а не просто щёлкать кнопкой. Вспомнила про тебя первой».
Я удивлённо вскидываю брови. Хочется согласиться, потому что руки чешутся взяться за настоящую съёмку, вспомнить, как это — работать с людьми. Но реальность быстро сбивает пыл. Алиска ещё слишком маленькая. Я не могу просто так оставить её. Это не как раньше — упаковала камеру, реквизит и ушла на полдня.
Пальцы медленно стучат по экрану. Пишу так, чтобы слова не прозвучали ни как отказ, ни как обнадёживающее согласие.
«Лиль, скинь, пожалуйста, подробности по датам и формату. Пока ничего не обещаю, но интересно. Алиса у меня ещё мелкая, нужно прикинуть, как это можно совместить».
Отправляю сообщение и тут же откладываю телефон. Потому что стоит втянуться в разговор, и я сама себя уговорю, что справлюсь. А вот справлюсь ли на самом деле — вопрос пока открытый.
Чтобы куда-то деть избыток неожиданно нахлынувшего энтузиазма, иду на кухню и принимаюсь за приготовление ужина. На самом деле, денег, которые даёт мне Паша, хватает с лихвой — и на себя, и на Алиску. Даже остаётся. Во время беременности я позволила себе новый объектив и телефон. К старому, Маринкиному, почему-то больше не хотелось прикасаться.
Финансовых сложностей у меня нет. Но вопрос не в этом. Просто фотография — это часть меня. То, что даёт заряд. Настоящее топливо для головы и вдохновения.
Сейчас даже сердце колотится быстрее, а щёки ярко горят. Энергии столько, что я успеваю приготовить мясо в горшочках, прибраться в квартире и перегладить все детские вещи.
Только потом вспоминаю, что снимки Алиски я уже показала всем в соцсетях. Даже свекрови отправила. Она тут же откопала где-то старую, выцветшую фотку новорождённого Пашки. А вот ему самому я почему-то так и не скинула.
Выключаю утюг, сажусь рядом с детской кроваткой и открываю наш диалог. Прикрепляю несколько файлов. Мужа в сети нет. У него плотный график и всего двадцать минут на обеденный перерыв, поэтому, если дело не срочное, я стараюсь его не тревожить. Вернее, вообще пишу ему только по важным поводам.
Паша появляется онлайн через несколько минут. Открывает фото — своё и Алиски. Судя по всему, рассматривает. Она изменилась с тех пор, как мы выписались из роддома. Как сказала мама — вылежалась. Глаза раскрылись, взгляд стал осмысленным, щёчки налились. Волосы, ресницы и брови постепенно посветлели, став того самого светло-пшеничного оттенка, как у Паши.
«Капец, копия меня», — мгновенно прилетает сообщение.
Под рёбрами томительно тянет, пока я набираю ответ:
«Мне кажется, губы мои».
«Вряд ли. Тебе кажется».
Пальцы покалывает от нетерпения доказать обратное. Кроме одной-единственной темы, поводов для общения у нас нет. Но эта тема куда интереснее всех остальных. Я то пишу, то стираю. Пишу — стираю. В конце концов решаю оставить последнее слово за мужем. Копия так копия. Но, конечно, это не ускользает от его внимания.
«Что-то хотела отправить?» — тут же приходит вопрос.
«Что?»
«Не знаю. Может, у тебя что-то ещё для меня есть».
Я даже не успеваю моргнуть, как Паша уже добавляет:
«Что-то для объективного сравнения».
Боже.
Он про мои губы, что ли?
Жар спускается от груди к низу живота. Ведь я и правда собиралась прикрепить не только снимки Алисы, но и наши с ней вдвоём. Только вот вышли они откровеннее, чем я планировала. К тому же моя фигура пока далека от идеала. Я даже в соцсети не рискнула их выложить. Пусть останутся в личном архиве. Сугубо-сугубо личном.
«У меня для тебя больше ничего нет. Разве что ужин», — пишу, отправляю и сбиваю с этих странных сообщений тот самый флёр, больше похожий на… флирт.
18
Паша задерживается второй вечер подряд, о чём заранее предупреждает в переписке.
Обычно мы купаем Алиску вместе, но теперь приходится выкручиваться самой. Стелю полотенце на стиральную машинку и учусь обходиться без дополнительной пары рук. Правда, за это время с меня сходит семь потов. Не меньше.
Режим немного сбился. Дочка путает день с ночью и засыпает в самое разное время. В десятом часу вечера я кормлю её в кресле, без смеси и бутылочек, и любуюсь, как она медленно смыкает глазки.
Почему Паша возвращается домой так поздно, он не объяснял, да я и не спрашивала. Если бы захотела, могла бы узнать много интересного от Лики, потому что Антон до сих пор тесно общается с моим мужем. Но мне это ни к чему.
Иногда незнание — лучший способ сохранить внутреннее равновесие. Моё — слишком хрупкое, чтобы испытывать его на прочность.
Хотя есть еще один повод, который, возможно, объясняет задержки Паши и не дает мне покоя. Я увидела его в новостном канале. Прочитала — и внутри всё похолодело.
Никто не посвящал меня в семейные проблемы Бессоновых, но это не значит, что я ничего не чувствую или не замечаю. Юлия Владимировна тоже предпочла промолчать. Скорее всего, боялась, что из-за стресса у меня пропадёт молоко.
Судя по статье, Бессонов-старший оказался в поле зрения следствия. В новостях это деликатно называли «проверкой деятельности», но между строк ясно читалось, что назревает громкий скандал накануне выборов.