Сегодня тоже задерживаюсь — дожидаюсь, пока коллеги разойдутся, и под видом обновления запускаю кастомного бота. Он бесшумно проникает в корпоративные сети нужных мне людей и, чтобы не привлекать внимание, тянет файлы, переписки и документы не сразу, а медленно, по кускам, тщательно заметая следы.
Информация уходит в зашифрованный приватный репозиторий, доступ к которому есть только у меня. Эта работа не на один день, но я соберу компромат, пока мозаика не сложится в цельную картину. Незаконные сделки, откаты, тайные договорённости. Я найду, за что зацепиться.
А когда найду — солью всё журналистам или передам тем, кто сумеет это использовать.
Чтобы их придавило страхом. Чтобы скрутило болью. Чтобы они прочувствовали каждую секунду агонии — ту, когда темнеет в глазах, а каждый вдох разрывает лёгкие.
Запахнув куртку, выхожу на улицу и направляюсь к парковке. Внутри перманентно вскипает злость, не давая ни отдышаться, ни собраться с мыслями. Её можно было бы выбить в спортзале серией ударов по лапам или загасив грушу, но я выбираю живую мишень.
Георгий Степанович Зольников — один из бывших союзников отца. Когда-то он был зелёным пацаном, прислушивался к его советам и тянулся за ним. Вместе они продвигали проекты и общие инициативы. Георгий был вхож в наш дом, числился другом семьи. Этот «друг» рассчитывал, что отец в обмен на поддержку закроет глаза на тендеры с откатами и откровенно завышенными сметами. Но вместо этого он отказался подписывать нужные бумаги и заблокировал несколько особенно выгодных для него контрактов.
В отместку Зольников слил в СМИ сфабрикованные компроматы, запустил слухи среди однопартийцев и подкупил нескольких людей из окружения. Не обошлось и без выпадов по семье. Вбросы о мнимых романах матери с влиятельными мужчинами. Грязные намёки, будто в посёлке у невестки Ани была дурная слава и священник поспешил спихнуть дочь в город. А напоследок — особенно ядовитая мерзость про погибшую сестру.
Кампания была рассчитана не просто на то, чтобы снять Бессонова с выборов, а на полное уничтожение его репутации. Постоянный стресс, прессинг журналистов, нескончаемые проверки — всё это в итоге добило здоровье.
Я не берусь судить, где отец был прав, а где ошибался, потому что у меня своя правда и свои методы расплаты — такие, что цивилизованными их точно не назовёшь.
Пройдя тёмную арку к старому дому дореволюционной постройки с резными балконами и высокими окнами, останавливаюсь в тени, у ржавой пожарной лестницы во дворе.
Натянув ниже капюшон, замираю и прислушиваюсь к каждому шороху. Тупиковый двор глушит звуки, пропуская лишь далёкий гул машин с улицы. Здесь пахнет кисловатым запахом пролитого пива и затхлостью чего-то давным-давно забытого.
Георгий Зольников здесь, разумеется, не живёт, но раз в неделю приезжает навестить престарелую мать. Её адрес у меня тоже есть. У меня многое есть.
Несмотря на зверский голод, концентрация предельно чёткая. Адреналин держит тело в тонусе, а мозг — в полной боевой готовности. Грудная клетка дребезжит, будто внутри завёлся мотор, и он уже работает на повышенных оборотах, готовый взвыть, стоит лишь вжать газ в пол.
Знакомый коренастый силуэт у третьего подъезда я узнаю мгновенно.
Оттолкнувшись от стены, перехожу на короткие, упругие шаги, не сводя с него взгляда. Дистанция сокращается, словно между нами натянута невидимая резинка, и с каждым метром она всё сильнее втягивает меня к цели. Плечи расправлены. Дыхание ровное. Кулаки чешутся. В голове уже просчитан и визуализирован первый удар.
— Подскажите, это тридцать третий дом? — глухо спрашиваю.
Зольников отряхивает воротник от нескольких капель воды, скатившихся с крыши на его безупречно новое пальто. На меня внимания не обращает. Тянется к внутреннему карману, убирая ключи, и чуть раздражённо морщится, явно считая моё присутствие пустой задержкой.
— Нет, это тридцать пятый.
Шаркая лакированными ботинками по асфальту, Георгий направляется к арке. Я иду следом, чуть ускоряясь.
— А тридцать третий где?
— Телефон сломался? Карты же есть, — бросает он через плечо.
Тумблер щёлкает. Ярость взрывается внутри, раскатываясь по венам огненной волной.
Я окликаю его по имени, делаю короткий шаг и вкладываюсь в удар, всаживая кулаком в челюсть. Слышится хруст. Голову уводит вбок, словно сорванную с оси манекена.
Казалось, я успею нащупать стоп, чтобы не перегнуть, но адреналин в этот момент глушит любые тормоза. Он подстегивает тело. Разгоняет кровь. Атрофирует чувство боли и усталости.
Я наношу второй удар, а затем и третий, прежде чем Зольников успевает даже выдохнуть. У него за плечами спортивное прошлое, и я ожидал хоть какого-то сопротивления. Резкого блока, попытки ответить. Но ничего этого нет. Только растерянность и беспомощность, в которую он проваливается с каждым моим движением.
В ноздри бьёт приторный запах крови, подогревая азарт и желание добить. Мышцы натянуты, как тросы. Дыхание рваное. Сердце колотится, подгоняя дальше.
Хуй его знает, что в итоге возвращает мне контроль и ясный ум, но спустя пять минут я уже сажусь в припаркованный неподалёку автомобиль и салфетками вытираю с рук следы крови.
Домой возвращаюсь в одиннадцатом часу. Честно говоря, не жду увидеть свет в окнах, но у дочери на этот счёт всегда свои планы.
Открываю дверь ключом, стаскиваю капюшон и кроссовки. Мимоходом здороваюсь и иду в ванную отмыться. Чётко чувствую, что от меня, сука, за километр разит кровью.
— Загляни к Алиске, пожалуйста, — выкрикивает Аня, гремя посудой.
— Щас. Пять сек. Мне срочно надо в душ.
Сбрасываю с себя одежду — куртку, штаны и толстовку. Несмотря на тесный барабан стиральной машинки, впихиваю всё разом, засыпаю порошок и становлюсь под воду — сначала ледяную, потом обжигающе горячую, пока кожа не начинает гореть.
Хочу, чтобы из каждой поры смыло всё, что тянет за собой этот вечер, потому что тащить это дерьмо в свой личный оазис я не намерен.
Закручиваю кран, вытираюсь полотенцем. Натягиваю футболку и шорты. Направляюсь в детскую.
Дочь, разумеется, не спит. Лежит в кроватке, дёргает ногами, пыхтит и по-своему возмущается, не обращая внимания на мобиль, под мелодию которого медленно кружатся яркие игрушки.
— Что за кипиш? — нарочито строго спрашиваю, подхватывая Алису Павловну на руки. — Почему не в настроении? Кто-то обидел? Голодная или подгузник полный?
Плавно приподнимаю её и слегка покачиваю в воздухе. Недовольство сменяется задумчивостью. Такой, что бывает у младенца чуть старше месяца: брови разглаживаются, губы мягко расслабляются.
Укладываю дочь на кровать, сам присаживаюсь на пол и наклоняюсь над ней, позволяя ухватиться за мой нос и подбородок. Несмотря на то что врач сказал, что прибавка отличная, да и в росте подросла, Алиса всё ещё помещается в полторы мои ладони. Плюс-минус.