— Всё, я закончила, — говорит Аня, влетая в детскую и взволнованно поправляя то ли платье, то ли халат длиной до колена. Закрытый такой, что хоть глаза прогляди — ничего лишнего не увидишь. Монашеский, хули. — Как Константин Сергеевич, Паш?
Отстранившись от Алиски, бросаю взгляд на жену. Она сидит на другом краю кровати, чуть в стороне, специально оставляя пространство между нами, но при этом так, чтобы иметь доступ к дочери.
Спина прямая, лицо непроницаемое. Тонкая и хрупкая, несмотря на недавние роды.
Помню, как Вован с работы показывал фото своей женщины, и тогда я был уверен, что все, кто недавно родил, выглядят как бочки.
— Как папа? — переспрашивает она, собирая кудрявые волосы в высокий хвост, потому что мелкая так и норовит выдрать клок. — Как себя чувствует?
Обычно такие вопросы от посторонних дико раздражают. Стрёмно озвучивать хоть какой-то прогноз. Но от неё почему-то нет. Наоборот. Возможно, потому что этот интерес кажется искренним, а не формальным.
— Собираемся перевозить в кардиоцентр. Сегодня приняли решение.
Аня кивает, потом берёт дочку за ногу, принимается гримасничать и нежно целует в пятку. На мгновение прерывается, чтобы посмотреть на меня и договорить начатое:
— Я приготовила папе паровые котлеты и овощное пюре. Читала в интернете, что ему нужно что-то лёгкое, без соли и жира. Завтра заедет мама, посидит с Алисой, пока я мотнусь в больницу. Расскажешь, куда там заходить?
— Расскажу, — односложно выталкиваю. И, спустя пару секунд, добавляю: — Спасибо.
Аня улыбается и тянет дочку к себе. Щекочет ей живот, ловит руку для поцелуя. Перебирает маленькие пальчики — один за другим. Потом, с тихой гордостью, показывает мне, как Алиса уже уверенно держит голову.
Контакт между нами с женой хромает. Если честно — его вообще нет. Не то чтобы меня это особенно волновало, но на фоне хронического недотраха, на который у меня банально не хватает ни времени, ни возможности, именно сейчас, когда на душе слишком паршиво, её голос и близость пробирают до дрожи, пуская тёплую вибрацию под рёбра и понемногу плавя внутреннее напряжение.
22
После стабилизации состояния отца мы принимаем решение перевезти его в специализированный кардиологический центр.
Это сложная процедура, требующая чёткой координации между больницами, строгого соблюдения медицинских протоколов и участия опытной бригады.
Но этот шаг оправдан хотя бы тем, что в новом учреждении, где работает лучший специалист города, после необходимых обследований смогут оперативно принять решение о хирургическом вмешательстве, чтобы не упустить время и предотвратить повторный приступ.
Мать протягивает мне банковскую карту, когда я собираюсь спуститься на первый этаж для оплаты операции.
Я знаю, что с деньгами у них сейчас туго. Счета отца арестованы, и он не имеет права ими распоряжаться. Получается, что пока основным кормильцем семьи будет мама.
Я решительно отказываюсь и оплачиваю всё со своей карты, где оставалась кое-какая сумма — не сказать, чтобы большая.
Часть средств уходит на ипотеку, немало забирают и расходы на ребёнка. Я уже подумывал помочь Ане открыть студию, сделать там ремонт и закупить оборудование. Даже присматривал подходящие помещения. Но из-за грёбаных форс-мажоров этот план придётся отложить до лучших времён.
Отец держится молодцом, хотя выглядит откровенно плохо — и, скорее всего, чувствует себя так же.
За несколько дней он будто постарел на десяток лет и сбросил столько же килограммов. Под глазами пролегли тёмные круги, кожа стала болезненно бледной, а движения — медленными и осторожными.
Он по-прежнему пытается шутить, но эти шутки выходят сухими, без прежней искры. А в паузах между словами я замечаю, как он глубоко втягивает воздух, будто проверяя, выдержит ли сердце ещё один вдох.
— Если я заеду завтра перед работой, нормально будет? — спрашиваю я у матери, собираясь в офис.
— Созвонимся ещё, — отвечает она. — Ане привет. Алисоньке тоже. Передай, что я очень по ним соскучилась.
Взмахнув на прощание рукой, я чувствую тяжесть за рёбрами — тревогу за них с отцом и злость на собственное бессилие.
Иногда жизнь наглядно показывает, что твои возможности ограничены, как ни выпнись. Остаётся только делать вид, что всё под контролем, хотя на самом деле это далеко не всегда так.
Я уже и не помню, когда в последний раз позволял себе передышку от бесконечного прокручивания списка дел и проблем с самого пробуждения. Когда мысли мчатся вперёд, обгоняя события, и в голове образуется каша, где вперемешку важное, второстепенное, срочное и то, что вообще следовало бы выкинуть.
Нервы натянуты до предела — до звона, почти круглые сутки. Порой кажется, что любое послабление стало бы непозволительной роскошью, хотя я всё же надеюсь, что когда-нибудь это случится.
Я прихожу в офис под конец рабочего дня, когда коллеги уже начинают расходиться.
Сначала разбираю накопившиеся дела, а потом, дождавшись, пока коридоры опустеют, открываю бота. Но вместо ожидаемого списка выуженной информации на экране мигает сообщение об ошибке — похоже, произошёл сбой, и доступ к данным временно перекрыт.
Раздражение подступает мгновенно: то, что я собирался передать в нужные руки, могло бы сработать если не как ядерный взрыв, то как детонация такой силы, что осколками задело бы всех причастных. У кого-то сгорела бы карьера, у кого-то — репутация, а у кого-то и свобода.
Это не значит, что я схожу с дистанции. Только то, что сроки немного сдвигаются.
Быстро убираю ноутбук в рюкзак и выхожу из офиса. Часть работы предстоит закончить дома. Я мог бы остаться и до утра, но у меня есть нечто вроде ритуала — перед сном обязательно видеть Алису Павловну. Этот ритуал помогает заглушить внутренних демонов, не давая им разгуляться хотя бы ночью.
Парковка во дворе уже забита вплотную, поэтому оставляю машину в соседнем и иду до дома пешком.
В квартире тихо. Пахнет едой, но я не голоден, потому что на скорую руку перекусил на заправке хот-догом.
Бросаю рюкзак у стены, куртку — на вешалку. Резвым шагом иду по коридору и распахиваю дверь детской, никак не ожидая увидеть жену в кресле.
Невидимый толчок в солнечное сплетение останавливает меня на пороге.
Блядь.
Сглатываю, вцепившись в ручку.
При мне она обычно прячется, кутаясь в пелёнку, но сейчас — нет. Сейчас она передо мной как на ладони, и включённый свет позволяет разглядеть в деталях её налитую грудь — тяжёлую от молока, покрытую сеткой синих вен, с вишнёвыми сосками, блестящими от влаги.
Аня поднимает глаза от уснувшей дочери в тот момент, когда я с усилием заставляю себя оторвать взгляд и кивнуть в знак приветствия. В горле дерёт, и, не произнеся ни слова, я выхожу в коридор с гудящей головой — и не только.