Клянусь, во мне достаточно пороха, чтобы сдетонировать. Он сгущается в теле, нарастает с каждым ударом сердца. Под кожей расползается животный зуд, который можно унять лишь плотной физической нагрузкой. Возможно, утренняя пробежка исправит это состояние, а если нет — я знаю, кому позвонить. Но сейчас направляюсь в ванную, где, как недавно жаловалась Аня, сломалась стиральная машина.
Щёлкнув выключателем, нахожу на полке инструменты. Сдвигаю машинку от стены, подсвечиваю фонариком телефона. Ещё несколько дней назад я заметил, что прохудился наливной шланг и из-за этого вода текла прямо под лоток для порошка.
До ремонта руки так и не дошли, и в корзине уже выросла гора стирки. С ребёнком она прибавляется втрое быстрее, чем когда живёшь один — и это прямо-таки проблема.
Откручиваю старый шланг, чувствуя, как холодная вода стекает по запястью. Бросаю под ноги тряпку, вытираю пол. Мелкая возня с хомутами и резьбой требует концентрации, и в голове постепенно проясняется.
Я заранее заехал в хозмагазин и взял новый шланг с усиленной оплёткой. Продавец уверял, что его хватит на годы. Осталось лишь проверить это на практике.
— Привет, — здоровается Аня, проскальзывая в ванную.
Обернувшись, выдавливаю из себя всего одно слово — на этот раз куда легче, по той простой причине, что грудь моей жены надёжно упакована в бюстгальтер и платье.
На лице у неё лёгкий макияж, слегка подчёркивающий ресницы и губы. Не знаю, по какому поводу, и даже не пытаюсь гадать. В последний раз я видел её накрашенной ещё на нашей свадьбе. Потом, очевидно, было не до этого.
— Алиска сегодня пораньше уснула, — спокойно поясняет Аня. — Но думаю, к двенадцати проснётся, так что ещё успеете пообщаться.
— Ок.
Отворачиваюсь, возвращаясь к своим делам.
— Что сказали в больнице?
Приняв неудобную позу, одной рукой держусь за корпус машинки, а другой ковыряюсь в креплении шланга, — бросаю через плечо:
— Ты разве не созванивалась с моей матерью?
Мой тон может прозвучать грубо. Не из-за Ани — она тут ни при чём. Она и так заботится больше, чем требуется: то печёт, то варит, то мчится за лекарствами, пока мы на работе. Я должен сказать ей спасибо. Я скажу, но почему-то каждую благодарность приходится буквально выжимать из себя через силу, хотя в детстве меня, вроде бы, учили манерам.
— Созванивалась, но утром.
Вкратце рассказываю, что нужна операция. Не самая простая, но и не из тех, после которых восстанавливаются месяцами. Завтра поставят стент, чтобы расширить суженный сосуд и восстановить нормальный кровоток к сердцу. Это снимет нагрузку, уберёт риск повторного инфаркта и позволит отцу вернуться к привычной жизни быстрее, чем если бы тянули с лечением.
— Тебе чем-нибудь помочь? — огорошивает вопросом Аня, когда я заканчиваю рассказ.
Я понимаю, к чему она клонит, и о какой помощи говорит, но это совсем не то, что мне нужно. Вообще не то. Поэтому я сразу перевожу разговор в другое русло:
— Подай, пожалуйста, отвёртку, — прошу я, кивая на верхнюю полку, где вперемешку свалены инструменты и какие-то запчасти. — Ту, что с красной ручкой.
Пнув ногой ебучий шланг, мешающий подлезть к креплению и тянущий за собой лужу воды, вытираю футболкой живот.
Пот ползёт по мне тонкими змейками. В ванной душно и тесно. Стены будто наваливаются, а воздуха едва хватает, чтобы сделать полноценный вдох, не говоря уже о том, чтобы снабжать кислородом нас двоих одновременно.
Казалось бы, это должно быть очевидно не только мне, но…
Боковым зрением наблюдаю, как Аня встаёт на носочки и тянется в указанном направлении. Чего я не учёл — так это её роста. У неё метр шестьдесят с небольшим, и этого явно недостаточно, чтобы дотянуться даже до края полки, потому что всё здесь я делал под себя и свои потребности.
Выпрямляюсь, скрипнув челюстью и отложив то, чем занимался.
Санузел у нас совмещённый и далеко не самый просторный. Я переступаю через лужу и подхожу вплотную, протягивая руку к полке.
Мне хватает минимума усилий, чтобы дотянуться до отвёртки, и максимума — чтобы сделать шаг назад. Короткая, ни к чему не обязывающая близость оставляет после себя странное, вязкое послевкусие.
За всё время нашего брака я ни разу не прикасался к Ане. Ни разу больше не планировал и не хотел. Это был стресс для всех, включая меня. Опыт, который, уверен, никто из нас не захотел бы повторить. Но это не значит, что я забыл выпрыгнувшую из бюста грудь и выстриженную полоску между ног. Этот эпизод не преследует меня, но всплывает в самый неподходящий момент. Как сейчас, например.
Аня смотрит на меня исподлобья, чуть приоткрыв губы и сцепив руки на уровне бёдер.
Я тру пальцами бровь, не зная, куда деть свои руки, и невольно задерживаю взгляд на изгибах её фигуры.
— Паш, я могу тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает она снова, но уже тише.
Сука…
Ну нахуя?
Речь, конечно, о том, чтобы утешить или выслушать, но я в принципе не считаю, что от пустых разговоров есть толк, когда нужно решать реальные проблемы. Думать, что слова могут что-то исправить, всё равно что пытаться залатать пробоину пластырем. Так же бесполезно и тупо.
Я беру Аню за локоть, подтягивая ближе. Пугать её не хочу, поэтому действую осторожно, почти плавно, но зелёные глаза округляются, как два блюдца. Я слышу судорожный вдох, и её плечи едва заметно вздрагивают. Мои же, напротив, каменеют.
От неё пахнет тонким ароматом духов, смешанным со сладким грудным молоком. Как ни странно, этот запах не отталкивает, а лишь сильнее сбивает с настроенного курса. Я вдыхаю его с непроизвольной жадностью под оглашающий гул в ушах.
Аня чертит по мне взглядом круги, пока я обхватываю её шею ладонью и вынуждаю чуть сильнее запрокинуть голову, проводя большим пальцем по скуле всего несколько секунд.
У неё мягкие, чуть влажные губы, оттенённые блеском. Попробовать их на вкус не составляет труда, потому что сопротивление почти отсутствует.
Это не совсем поцелуй. Скорее, предупреждение. Это то, в какой помощи нуждаюсь. Я покусываю её губы, чувствуя, как они подрагивают под моими зубами, пока не затекает шея от того, что я стою над ней, сгорбившись.
Я не знаю, чего хочу больше: чтобы Аня разозлилась и ушла, перестав лезть с такими предложениями, или чтобы осталась. Но во втором случае мне придётся постараться не сдохнуть, потому что это соприкосновение выжигает мозги дотла. Я действую на инстинктах, когда перехватываю её запястье и опускаю руку себе в штаны.
— Ну, чем-то можешь, — произношу охрипшим голосом, в тот момент, когда её пальцы так же инстинктивно обхватывают мой член, пуская по нему горячий, пробирающий до дрожи ток.
23
Повисает глухая тишина. А точнее, мёртвая.