«Или лучше я к тебе?», — добавляет он через секунду, толкая меня к решению или падению. А это здесь почти что синонимы.
«Дай мне, пожалуйста, пять минут. Я приду, да».
Прибавив свет на ночнике, открываю шкаф и перебираю полки. Одежды у меня немало, но сейчас ни одно домашнее платье не кажется достаточно уместным, чтобы показаться в нём из спальни.
То же самое с бельём.
Мне никогда не было нужды покупать кружева. Я их ненавижу: кожа сразу начинает зудеть. Поэтому выбираю чистый, практичный хлопок.
Промучившись в раздумьях больше пяти минут, я всё же надеваю самое короткое для себя платье с тонкими бретельками и облегающим силуэтом, и выхожу в коридор на адреналине, который стирает границы и разрывает тело энергией.
Обстановка в комнате почти не изменилась. Ноутбук стоит там же, где я оставила его в последний раз. Единственное, что бросается в глаза, — разложенный диван со свежим постельным бельем. Лучше даже не думать, с какой целью, потому что в голову не приходит абсолютно ничего приличного.
Паша сидит в кресле, перекатывая в руке бутылку воды и разговаривая по телефону. Судя по тону, с мамой.
У них очень тёплые, доверительные отношения. У всей семьи. И ещё они все невероятно тактильные, даже Паша. А мне приходится буквально переламывать себя, чтобы учиться у них проявлять любовь к окружающим и дочери. Потому что даже мои родные родители считали чувства чем-то лишним, не говоря уже о приемных. Надеюсь, у меня это выходит гораздо лучше.
— Ладно, я тебя завтра наберу, — произносит Паша, поднимая взгляд и задерживая его на моём лице. — Сейчас не могу говорить. Спасибо, и вам доброй ночи.
Сжав и разжав бутылку, он резко ставит её на угол стола и переводит внимание на меня. Во всём — в его манере смотреть, в жестах, в сжатых челюстях — читается одно: дальше избегать его я уже не смогу, даже если попробую.
Щёлкнув выключателем, гашу свет в спальне и выхожу вперёд, освещаемая лишь экраном ноутбука.
Сердце то взлетает, то падает, а потом делает круг на триста шестьдесят и настоящее «солнышко», когда я оказываюсь вплотную к мужу. В кольце его рук, в скользящих по бёдрам ладонях, в прикосновении губ сквозь тонкую ткань платья. Вся его тактильность прорывается наружу. Вся до последней капли. И мне стоит усилий просто опустить руки на широкие плечи Паши, провести по изгибу шеи и зацепиться за ворот футболки, чтобы переступить через внутренний барьер.
Это… непривычно. Чертовски странно. Но невыносимо приятно.
Я так жаждала, чтобы Паша перестал злиться — и он перестал. В нём не осталось ни тени агрессии, ни укола раздражения. Только пылкость и близость. Но какой ценой дались эти перемены? На чём всё держится, кроме чувства долга? И не обернутся ли эти игры горькой ошибкой, а не пользой?
Жаль, я совсем не успеваю об этом подумать…
Моё платье поднимается вверх, и я ощущаю прохладу на коже — до тех пор, пока Паша не прижимается губами к ложбинке пупка, имитируя ласку там, где я жду её сильнее всего и где стесняюсь больше всего.
Смотреть на него сверху вниз, такого заряженного и настойчивого, невозможно без дрожи. Острой и волнительной. Я стою между его ног, чувствуя, как напряжение в крепком теле перекатывается в моё вместе с каждым новым поцелуем. Будто электричество пробегает по венам, обжигая изнутри.
Паша вскидывает взгляд, меняя траекторию от пупка к линии трусиков. Несмотря на слабое освещение, я вижу, что его глаза темнеют, превращаясь из привычно голубых в цвет штормового моря, как перед бурей.
Меня пробирает, разматывает. Колени подгибаются, и единственное, что не даёт упасть, — желание прижаться к нему теснее. Я словно тряпичная кукла без каркаса.
Раздуваю ноздри. Трогаю затылок мужа — жёсткие, словно проволока, волосы. Короткие, под ёжик. Это ощущение заставляет задержать руку и поощрить его робким, осторожным движением.
Не сводя с меня взгляда, Паша касается губами лобка поверх легкой материи трусиков, смачивает её слюной и перемещается дальше, хотя ткань и без того напитана моей влагой.
Он помогает мне поднять ногу и устроить её сбоку от своего бедра, затем так же направляет вторую, усаживая меня сверху. Оказаться с ним лицом к лицу — всё равно что прыгнуть в пропасть без страховки: опасно, рискованно и невероятно захватывающе. Это значит принять правила игры, которые он задаёт, как бы ни тянуло отступить назад.
Наш поцелуй сумбурный. Мы сталкиваемся зубами, прежде чем находим нужный ритм и сливаемся в мягкий, глубокий поцелуй. Он недолгий, но его хватает, чтобы довести решение до некой точки невозврата.
— Что мне делать? — шепчу, и сама не узнаю свой голос.
Мне не стыдно об этом спрашивать по той простой причине, что Паше, как никому другому, известно: он был моим первым. Первым и единственным мужчиной. Несмотря на неудачный секс, никого другого рядом с собой я и не представляла.
Паша не насмехается над моим вопросом, но чуть вздёргивает уголки губ и нащупывает сбоку завязки на платье. Одним движением он дёргает за них, освобождая доступ к моему телу.
— Ничего, расслабься.
Я жестом прошу мужа снять футболку и наблюдаю, как ткань скользит по его торсу, открывая рельефные мышцы.
Его кадык заметно дёргается, когда он сглатывает.
Между моих ног — камень. Всё его тело — горячий, твердый камень. Я покачиваюсь вперёд-назад, пока Паша ловко стягивает бретельки, спускает бюстгальтер и припадает к груди, заставляя меня выгнуться ему навстречу.
Я заранее говорила о некоторых особенностях своего организма, предупреждала, что может появиться молоко. Теперь жжение в сосках становится почти нестерпимым, но его это только больше заводит. Тем более что мы оба уже мокрые, а запах возбуждения давно смешался в один.
— Не ожидал, что под твоей одеждой скрываются такие формы, — признаётся он, поднимая голову.
Мурашки бегут по коже россыпью, не оставляя ни единого сантиметра в покое. Если это комплимент, то я не знаю, радоваться ли ему.
— Перестань… — едва выговариваю, подбирая слова.
— Почему?
Голос Бессонова звучит низко и упрямо. Это не значит, что он переступит грань, но ждать от него уступок — наивно. Во всём, что касается его намерений, будь то комплименты или что-то иное, у него всегда есть своё мнение.
— Не надо…
Наши губы снова встречаются. Я ощущаю их сладость, и стоит его языку толкнуться к моему — внутри всё переворачивается вверх дном.
Платье сползает с моих плеч и падает на пол. Паша укладывает меня на диван и, не теряя ни секунды, опускается к ногам, разводя их шире.
В висках стучит набат. Кажется, всё начинается.
Я запрокидываю подбородок к потолку и зажмуриваюсь, позволяя себе провалиться в ощущения, прочувствовать их каждой клеткой.
Его рот чередует движения со скользящими касаниями языка: от внутренней стороны колена до резинки трусиков, прежде чем он смело добирается до самого центра. Тонкая полоска отводится в сторону. Я выгибаюсь дугой и теряю контроль, когда его язык накрывает меня и проникает во влажное тепло.