Алиса просыпается ровно тогда, когда я останавливаюсь перед неработающим лифтом, и тут же начинает хныкать.
Делать нечего — я перекладываю её на руки подруге, которая до этого ни разу не держала младенцев и теперь выглядит слегка растерянной. А сама, глубоко вздохнув, принимаюсь тащить тяжёлую коляску по лестнице на третий этаж.
Эта процедура отнимает много нервов и сил. Как только я наконец захожу в квартиру, плечи ломит, дыхание сбивается, и я ощущаю не только усталость, но и лёгкое раздражение.
Марина не отходит от меня ни на шаг: остаётся рядом и во время смены подгузника, и когда я споласкиваю дочку, и когда кормлю её на диване в гостиной. Она наблюдает исподлобья, с каким-то осторожным интересом, словно примеряет всё происходящее на себя. Ещё и потому, что впервые видит меня в роли мамы и пытается понять, как я с ней справляюсь. В её жизни материнство пока остаётся чем-то далёким, отложенным как минимум на десятилетие.
— А это не больно? — спрашивает подруга, глядя на Алиску, которая жадно причмокивает грудь.
— Вообще нет. Но поначалу — да: воспринималось некомфортно, иногда даже болезненно. У меня были кровавые трещины сразу после выписки из больницы.
— Твою мать… А потом?
— Потом нормально, местами приятно. Это особенный контакт, который ни с чем не сравнишь.
Пока я занята, позволяю Марине пройти в детскую и заглянуть в мой шкаф, чтобы выбрать себе одежду.
Не знаю, насколько постороннему человеку заметно, что гостиная у нас превратилась в спальню Паши, а детская — в мою, и что мы спим раздельно. Но мне кажется, это слишком очевидно.
Я заранее готовлюсь к вопросам, которые могут последовать, и готовлюсь с настороженностью, потому что кроме правды мне нечего предложить в ответ, а никакой другой убедительной версии в голову так и не приходит.
— Как думаешь, надеть голубые джинсы или юбку? — Марина появляется на пороге с двумя вещами в руках. — Не могу определиться.
Белую плиссированную юбку я когда-то прихватила на распродаже, решив, что летом буду разгуливать в ней по парку. Но каждый раз находился повод отложить — то случай не подходящий, то погода, то настроение. Так она и осталась висеть в шкафу нетронутой, всё ещё с биркой.
— Примерь юбку, — киваю влево.
— Ок.
Через пять минут подруга выходит ко мне уже переодетая. Юбка сидит на ней безупречно: подчёркивает талию, мягко ложится по бёдрам и выгодно оттеняет загар её ног.
Поскольку я вовсе не готовилась принимать гостей, начинаю судорожно вспоминать, что у меня есть в холодильнике. Кроме борща, риса и вчерашних котлет, ничего стоящего там не находится. Но Марина сразу отмахивается: говорит, что не голодна, потому что перед тем как ехать ко мне, родители накрыли для неё целый праздничный стол.
Я оставляю Алиску в электрокачелях, а Марина устраивается рядом и время от времени корчит ей смешные гримасы. Судя по радостным визгам, новая знакомая сразу пришлась дочке по душе. Алиса не боится людей и всегда идёт на контакт, но в подъезде, проснувшись после сладкого дневного сна, немного испугалась и потому встретила Маринку настороженно. Даже умудрилась вцепиться ей в волосы.
— Сколько сахара тебе положить? — спрашиваю, но фраза обрывается сама собой, когда я слышу щелчок входного замка.
Внутри поднимается тревога.
На часах всего семь вечера — слишком рано для возвращения Паши. Я думала, у нас есть время в запасе, поэтому застываю в нерешительности, не зная, как себя вести и что сказать в случае появления мужа. Определиться с приемлемой тактикой.
Я до сих пор помню наш разговор во время моей беременности. Помню чётко, что Марина его триггерит. Тогда он прямо сказал, что хочет, чтобы мы больше никогда не общались. Но не со всеми его желаниями я готова соглашаться.
Наливая кипяток в чашку, я уже представляю, как муж замечает белые босоножки в прихожей. Как сжимает пальцы в кулаки. Как вскипает.
Возникшая пауза тянется, искрится ожиданием и нарушается только гулением дочки.
Сердце замирает, когда Паша появляется на кухне, расстёгивает пуговицы на манжете и машинально закатывает рукава, открывая запястье с кожаным ремешком часов. Его взгляд скользит с Марины на меня. И в этот момент воздух сгущается, потому что дышать становится так же трудно, как если бы он превратился в войлок.
— Добрый вечер, — сухо выталкивает из себя приветствие.
В тишине я успеваю различить звук баскетбольного мяча на площадке, навязчивую автомобильную сигнализацию и мерное гудение холодильника, на которое обычно не обращаешь внимания.
— Привет, — сдержанно отвечаю. — Не думала, что ты вернёшься так рано.
— Получилось вырваться пораньше — совещание отменили, — Паша подходит к электрокачели и опускается на корточки. Теперь между ним и Мариной остаётся лишь пара сантиметров, и он, несомненно, может даже уловить аромат её духов. — Как прошёл день?
— Нормально. Мы вот встретили Марину. Она буквально сегодня вернулась из Парижа.
— Ясно.
Поздравлений с приездом не следует, и это вполне логично.
Паша наклоняется к дочке и отстегивает ремни. Выражение лица Алисы сменяется из умиротворённого в восторженное. Она расплывается в беззубой улыбке, сжимает ручки в кулачки и дёргает ножками от переполняющей радости, когда узнает папу.
— Дочка вылитая ты, — наконец подаёт голос Марина. — Я Ане уже говорила: прямо копия. Очаровательная девочка у вас получилась.
Я замечаю, как Паша весь собирается, прежде чем выдавить из себя «спасибо». Плечи передёргиваются, словно он пытается стряхнуть с себя тяжесть. Брови сдвигаются, а скулы напрягаются от стиснутых челюстей.
Даже спустя время, она всё ещё остаётся его триггером. Я понимаю это слишком отчётливо.
У него до сих пор есть к ней вопросы. Почему Марина его отшила. Почему так легко отказалась. Это всё ещё задевает что-то внутри. Самолюбие или гордость. Не знаю. Возможно, сильнее, чем ему хотелось бы, чтобы оставаться полностью равнодушным.
34
— Так с кем у тебя сегодня встреча в клубе? — уточняю, пододвигая к Марине дымящуюся чашку жасминового чая.
Паша уходит из кухни, чтобы искупать дочь. Присутствие обоих родителей теперь уже не обязательно. Мы научились справляться с Алисой по отдельности, и это больше не вызывает паники, как в первые недели после её рождения.
С уходом мужа напряжение не то, чтобы рассеивается, но заметно слабеет. Тяжелое давление превращается в тонкую невидимую вибрацию, которую я сильнее всего ощущаю кожей.
А что ощущает наша гостья — не знаю. По-моему, всё очевидно. Даже то, что после работы я не встретила мужа поцелуем, кричит о том, что в нашем браке больше формальности, чем чувств. Разве не так обычно поступают семейные пары?