— Ты очень притягательная, — хриплю, чтобы смягчить паузу. — Вся… моя.
Взгляд автоматически перемещается ниже, и в прицеле уже округлые бёдра жены, набухшие губы и влажный, тягучий блеск между ними. Кости плавятся, а руки не слушаются, когда я пытаюсь справиться с ремнём и молнией. Задачу усложняет то, как член натягивает ткань, требуя свободы.
Он не выпадает, а стремительно выстреливает, стоит избавиться от брюк, и тут же устремляется в тонкий розовый зазор, словно именно там его и ждали.
Презерватив жжёт в кармане, но я так и не достаю его.
Тяну время, балансирую на грани. Испытываю свои нервы и терпение на прочность.
Качнув тазом, я погружаюсь всего на сантиметр, будто мне оказалось мало того единственного опыта, чтобы навсегда усвоить одну простую истину: с предохранением рисковать не стоит.
Спину прошивает дрожь.
Кровь шумит в ушах, и разница ощущается сразу. Тепло и влажность накрывают так плотно, что я теряю контроль. Теряю меру, ориентиры и способность думать. Каждый толчок приносит чистый, ничем не приглушённый кайф, усиливающийся, когда я продвигаюсь глубже.
— Паш! — сердито бросает Аня, отрывая ладони от дивана.
— Я помню. Блядь, помню.
Перехватываю её под грудью, веду носом по линии шеи и, в конце концов, распечатываю презерватив.
Я врываюсь в податливое тело, наращиваю темп и с первыми толчками ловлю всплеск удовольствия, когда теснота обволакивает со всех сторон, а трение доводит до безумия.
Моя ладонь ложится на поясницу, надавливая чуть ниже, и Аня без слов понимает, чего я добиваюсь. Она переносит упор с рук на локти, плавно выгибает спину и подаёт ягодицы назад, делая позу ещё доступнее, а свой силуэт — откровенной провокацией.
Я двигаюсь с силой, в размах, и, кончая, в полной мере понимаю, что значит фигура в форме гитары. Узкая талия и налитые бёдра складываются в комбинацию, от которой сложно оторваться.
Я вылетаю из дому, наспех приводя себя в порядок и успев лишь поздороваться с проснувшейся дочкой.
Сумку Аня заботливо собрала еще накануне: футболка, шорты, гетры, бутсы. Помимо формы — бутылка воды и щитки.
Как и ожидалось, несмотря на выплеснутую энергию, я не потерял заряд, а выровнял его. Лёгкая разгрузка добавила собранности и концентрации, но вместе с тем сняла тяжесть с головы и плеч.
На сборы я немного запаздываю и, паркуясь у стадиона, едва успеваю отбиваться от звонков. В футбол я пришёл в пять лет, когда отец отвёл меня в секцию. Лучшие игры пришлись на школьные годы и юношескую команду района. Я никогда не планировал связывать с этим жизнь, но футбол стал частью меня.
Я вешаю сумку на плечо, здороваюсь с пацанами у входа и направляюсь в раздевалку. Чтобы попасть туда, нужно обогнуть трибуну и спуститься по бетонным ступеням. Болельщиков немного, но и собираемся мы не только ради них.
Я чувствую холодок на затылке, когда здороваюсь с Антоном, догнавшим меня на полпути. Этот холодок не отпускает до самой двери, пока я не оборачиваюсь и не понимаю: как бы я ни старался избегать глупостей, они всё равно находят меня сами.
40
В раздевалке душно, воздух стоит тяжёлый, почти без движения.
Открыв сумку, снимаю с себя уличные вещи.
У соседнего шкафчика возится Антон, а напротив Димон с важным видом хвастается новой тачкой и рассказывает, как они вчера отлично отдохнули в «Облаках».
Я слушаю его вполуха, но мыслями варюсь в своём. В привычных бытовых заботах. Завтра нужно будет успеть вырваться к детскому педиатру и ещё затащить друзей на ремонт. Желательно утром, к восьми. В крайнем случае — к половине девятого. Когда у тебя семья и ребёнок, ранний подъём даётся легко. А вот когда ты холост и не обременён обязанностями — совсем другое дело. Я знаю, потому что сам когда-то был таким.
— Мы с Элькой завалились ко мне где-то в половине пятого, — делится Димон. — Не бухие, но выжатые в ноль, потому что всю ночь отплясывали на танцполе. Там, оказывается, известный диджей приезжал — друг нашей Маринки…
Сменив футболку и шорты с логотипом команды, я сажусь на скамейку и начинаю натягивать гетры. На знакомом имени спотыкаюсь. Срабатывает ебучий рефлекс.
Димон тараторит о том, что этот диджей прилетел прямо из Франции и он зачем-то взял у него автограф, а потом вдруг переключается на меня:
— Паш, а ты видел, что Маринка на трибунах сидит?
Я скалюсь, стараясь, чтобы это выглядело как ухмылка, а не нервный тик, попутно зашнуровывая бутсы.
— Ну видел. И что?
— Да ничего особенного. Пока ты на игры не ходил — её и близко тут не было. А стоило мне сказать, что завтра ты выходишь на поле, сразу нарисовалась и напросилась приехать сюда с Элькой. Совпадение? Не думаю.
— Слушай, я вот не помню, ты тогда на проводах её трахнул? — интересуется Антон, почесывая затылок. — Или тема так и осталась открытой, поэтому она за тобой таскается?
— Никто за мной не таскается, — резко отрезаю. — Остальное у неё самой спроси, если так любопытно.
— Помню, как вы по дёснам давали, а что было потом, хоть убей, не вспомню. Но ладно, спрошу потом при случае.
Я поднимаюсь со скамейки и машинально проверяю себя: часы и кольцо сняты, щитки на месте, шнурки затянуты достаточно туго.
Под свисток мы вываливаем из раздевалки врассыпную.
У меня есть пара минут, чтобы освоиться на поле, и этого хватает, чтобы зацепить взглядом Марину, устроившуюся в первых рядах трибуны.
Я знал её заочно.
Слышал, что получила титул «Мисс универ» и прошла дальше. Когда увидел её на игре, она сидела рядом с Аней, меня торкнуло не на шутку. Как удар в солнечное сплетение: короткий, резкий и без предупреждения.
Я ловил себя на том, что чаще смотрю на трибуны, чем на мяч, но это не помешало тогда забить решающий гол.
На вторую игру Марина тоже пришла — в коротком жёлтом платье и с распущенными волосами. Казалось, каждый её жест был создан, чтобы сбить мне концентрацию, хотя, уверен, делала она это вовсе неосознанно.
После матча она подошла поздравить меня. Пока проводилась фотосъёмка с командой, мы успели обменяться парой фраз — и именно тогда она пригласила меня на проводы перед своим отъездом.
Я пообещал, что приеду, и, хоть задерживался, мчался к ней, как дурной.
Думал, месяц-два её работы в Париже как-то переживу. Верил, что у нас что-то выйдет. А потом — мерзкое ощущение полного наебалова. Как мордой об асфальт.
Я ненавижу чувствовать себя уязвимым или слабым, но с ней это случилось. С ней и с Аней. Аню я простил автоматически — априори, потому что она родила от меня дочку. От первой же мне больше ничего не нужно… хотя, может, я и лукавлю. Потому что сам уже ни в чём не разбираюсь.
Капитаны обмениваются рукопожатием и тянут жребий. Мяч устанавливают в центр, раздаётся свисток арбитра — и игра начинается.
Я ощущаю себя на подъёме. Бодрым, с ясной головой и лёгким телом.