Соперники откровенно некомпетентные, но при этом агрессивные. «Рубилово ради рубилова» — это про них.
Они бросаются в каждый стык и лезут в подкаты даже там, где мяч уже ушёл. Толковой тактики у них нет, зато есть дикое желание бить по ногам и этим компенсировать полное отсутствие комбинационной игры.
С одним из их полузащитников у меня сразу не складывается. Он постоянно цепляет по мелочи: то на пятку наступит, то сбоку заденет, то локтем в ребро ткнёт. Судья пару раз делает замечание, но дальше не идёт — оценивает по интенсивности. В городских лигах вообще позволяется играть жёстче, иначе матч превращается в череду остановок.
На десятой минуте я получаю мяч в центре, но этот ебнутый полузащитник снова виснет сзади — хватает за плечо, толкает в спину. Я прикрываю мяч корпусом, а он врезается ещё наглее. В итоге, чтобы стряхнуть его, я резко разворачиваюсь, задеваю рукой и прижимаю корпусом сильнее, чем разрешено.
Тот падает, как подкошенный. Свисток. Судья подходит и показывает жёлтую карточку. Я вскидываю руки, мол, без злого умысла, но мысленно понимаю, что перегнул.
Во время тайм-аута выхожу с поля и откручиваю бутылку. Сперва полощу рот, а потом лью воду на лицо и шею. Холодные струи стекают за шиворот и смешиваются с потом. Кажется, я постепенно оживаю, выравнивая пульс.
Счёт остаётся нулевым, когда начинается второй тайм, и напряжение растёт.
Мы прибавляем в темпе и начинаем давить соперников на их половине. На пятнадцатой минуте я открываюсь под пас, прорываюсь по центру и, получив мяч вразрез, оказываюсь один на один с вратарём. Удар — и мяч в сетке под оглушающий гул стадиона.
У соперников кипит злость, и уже в следующем стыке тот самый отбитый полузащитник летит в подкат прямой ногой, срубая меня вместе с мячом. Я падаю, и боль мгновенно простреливает щиколотку. Свисток звучит почти сразу. Судья мчится к месту фола и без колебаний показывает красную карточку.
Соперника удаляют, а я сигналю на замену. С организацией медпомощи всё печально, поэтому максимум, что удаётся найти, это мокрое полотенце вместо холода, которое я прикладываю к ноге.
За пятнадцать минут до конца игры я опускаюсь на скамейку запасных, сосредоточенно глядя на поле и лишь краем глаза замечая движение сбоку.
Дыхание сбоит.
Поворачиваю голову, прищуриваюсь и сквозь жар и шум пытаюсь сфокусироваться на Марине, которая подошла и протягивает пакет со льдом, подготовившись куда лучше организаторов.
Я медленно провожу по ней взглядом с головы и до ног, даже не пытаясь скрыть того, что делаю это демонстративно.
— Так ты примешь от меня помощь или нет? — спрашивает она с недоумением и, когда я всё-таки беру лёд, садится рядом.
41
Убираю влажное полотенце от щиколотки и приспускаю гетры.
Холод приятно обжигает кожу, когда я прикладываю лёд к ноющему ушибу. Для удобства упираю ступню в скамейку напротив и откидываюсь назад, позволяя телу немного расслабиться после напряженной игры.
Марина ерзает на месте, будто не знает, куда деть руки и ноги.
Время от времени я ловлю на себе её взгляды. По нарастающему жжению в виске понимаю, что она разглядывает мой профиль дольше, чем это уместно.
Я с самого начала нашего взаимодействия — набыченный. Мне не десять лет, чтобы мстить или строить из себя жертву, но внутри всё равно зудит упрямый порыв заявить о своём характере.
Я до конца не понимаю, чего она добивается и на чьей стороне играет — за подругу или против неё. То ли это проверка на вшивость, то ли обычное человеческое желание помочь. Моё же желание одно — пересадить её подальше, к Эле. Не потому, что я не умею отстаивать свой выбор или расставлять акценты. И уж точно не потому, что Марина способна меня скомпрометировать. А только потому, что её присутствие заставляет копаться в мыслях, искать скрытый смысл и строить ненужные догадки. Именно тогда и выясняется, что с логикой у меня беда. Всё куда хуже, чем я думал.
— Ты хорошо сыграл, — наконец произносит она после нескольких минут молчания, решившись нарушить паузу. Её слова звучат как комплимент, а в тоне слышится искренняя убеждённость: — Думаю, больше никто, кроме тебя, гол уже не забьёт.
Я хмыкаю, не отрывая взгляда от поля:
— С чего ты так решила?
— Потому что остальные явно не дотягивают, — отвечает Марина без колебаний, будто это само собой разумеется.
— Ты ошибаешься. Кроме меня на поле есть ещё немало тех, кто способен решить исход матча.
— В отрицательную пользу?
Накал взлетает на пик, и я машинально подаюсь вперёд, когда Антон принимает пас и набирает скорость. Он корпусом отсекает защитника и на пару секунд оказывается один. Свободный, в чистом пространстве.
Я терпеть не могу, когда в такие моменты кто-то лезет под руку криками с трибун, поэтому скриплю зубами и матерюсь про себя.
Казалось бы, идеальный момент, просто охуенная возможность, но дальше всё начинает буксовать. Антон тянет время, передерживает мяч, добавляет ненужный финт, и в итоге тот уходит чуть в сторону. Этого хватает, чтобы подключившийся соперник врезался в него плечом, и атака рассыпалась сама собой.
— Я же говорила, — заключает Марина, устроившись поудобнее и скрестив руки на груди, с видом знатока.
— До конца игры ещё десять минут, — напоминаю я.
— Ну-ну, посмотрим. Между прочим, как нога? Уже лучше?
Я прижимаю лёд к ушибу, но холода не воспринимаю. Телу так жарко, что кубики мгновенно тают, оставляя на коже влажные дорожки. Кровь всё ещё шумит после игры, мышцы дрожат, а жар распирает изнутри, поэтому эффект почти минимальный.
— Да, норм, — сухо отвечаю.
— Рада, что тебе легче. Удивительно наплевательское отношение организаторов к игрокам.
— Где ты лёд, кстати, взяла?
— Здесь через дорогу находится супермаркет, — указывает рукой Марина. — А ты думал, наколдовала?
— Я ничего не думал на этот счёт, — мотаю головой, сохраняя безразличное выражение лица, но периодически ощущая жжение в виске.
— Помню, был у меня один звёздный проект, — вспоминает Марина и шумно вздыхает. — Снимали рекламную кампанию для косметического бренда. Представь: утро, поле, роса. Я — в пышном платье, с огромным сооружением на голове, должна бегать по траве и выглядеть лёгкой и изящной. В кадре всё красиво, а на деле — полный абсурд. Трава скользкая, я на каблуках (почему каблуки в поле — не спрашивай, так решили), после двух часов сна. Бегу, улыбаюсь в камеру, и вдруг улетаю в обрыв, подворачивая щиколотку. Но, напуганная агентскими штрафами, молчу и отрабатываю съёмку до конца.
Марина коротко смеётся, расслабляется и невзначай цепляет мою ногу острым носком туфли. Почувствовав это, тут же дёргается. Я же, в отличие от неё, так и не могу расслабиться до конца. Внутри не отпускает ожидание подвоха.
— В итоге подвывих и огромный синяк, — продолжает она. — Но самое обидное, что для рекламы выбрали именно тот кадр, где я лечу вниз. Мол, эмоции, живая динамика…