— Были моменты, когда мне казалось, что жизнь закончилась, если тебе от этого станет легче, — нервно усмехаюсь. — Я многое прошла, и у меня тоже хватало трудностей. А что касается Лики — я уже всё сказала. Ничего из того, что ты увидела, не было сделано назло тебе. Против тебя.
— Тяжело притворяться, что ничего не изменилось, когда моя единственная подруга с каждым днём всё дальше и дальше от меня.
— Кажется, мы ходим по кругу.
— Пусть так!
Я понимаю, о чём говорит Марина. За её раздражением скрывается страх оказаться лишней. Я бы убедила её, что это не так. Что я всегда готова к диалогу и по-настоящему дорожу нашей дружбой, хотя материнство требует от меня слишком многого. Мне не всегда удаётся сохранять баланс между семьёй и друзьями, и порой чаша весов неизбежно склоняется в сторону того, что ближе и нужнее… Если бы не одно «но» — время и место. Сейчас это совсем неподходящий момент для выяснения отношений. Что, казалось бы, очевидно!
— Я стараюсь звонить тебе, когда выхожу с коляской в парк, но наши с Алисой прогулки чаще случаются непродуманно, — торопливо объясняю я. — Не знаю, что я ещё делаю не так, чтобы ты перестала вести себя как ребёнок.
— Это слишком. Резкие. Изменения! — мотает головой Марина.
— Изменения — это естественная часть жизни. И я очень надеюсь, что не должна извиняться за то, что они происходят и в моей.
На пике эмоциональных качелей из студии выглядывает Лика, машет мне рукой и зовёт поторапливаться. Праздник идёт без меня, и внутри неприятно скребёт мысль, что кто-то будто крадёт у меня этот вечер.
— Предлагаю остыть и вернуться в студию ради того, ради чего мы здесь собрались, — примирительно говорю я, вскидывая руки. — Это тоже выбор. Разжигать дискуссию или потушить.
Марина мотает головой и вручает мне пустой бокал шампанского. Этот жест означает твёрдое «нет». Упрямое, знакомое «нет», против которого бессмысленно спорить.
Она уезжает через пять минут, а я натягиваю на лицо дежурную улыбку, возвращаюсь к гостям и делаю вид, что всё в порядке, хотя на самом деле это не так. Даже когда приходит сообщение от подруги с извинениями и признанием, что ей не следовало вести себя столь эгоистично, легче не становится.
Проводив последнего гостя, я закрываю студию и вызываю такси. В дороге снова и снова прокручиваю в голове обрывки нашего разговора, как заезженную пластинку. И даже когда приезжаю домой, а на пороге меня встречают свёкры с тортом и горящей свечой, самобичевание не отпускает.
Я сижу за праздничным столом, щедро накрытым Юлией Владимировной, прижимая к себе дочку. На душе одновременно сладко и горько, но горечь всё же перевешивает и не даёт в полной мере вкусить этот момент.
На сообщения Марины я не отвечаю. Понимаю, что, возможно, где-то перегнула, но злость не отпускает. Она кипит во мне, распирая грудь и не давая вдохнуть.
Уложив Алису, я ставлю видеоняню и, недолго думая, иду к Паше в комнату. Дома мы периодически ночуем вместе. Чаще всего после особо утомительных дней, когда сил расходиться по комнатам просто не остаётся. Но здесь, у свёкров, у нас по-прежнему отдельные спальни.
В его — пусто.
Я оглядываюсь, а потом опускаюсь на кровать, устраиваясь по-турецки и проводя ладонью по покрывалу.
Паша заходит минут через десять. Торс всё ещё блестит от влаги, волосы мокрые. Я ловлю себя на желании вдохнуть его запах и ощутить знакомую колючесть его затылка под пальцами.
Судя по всему, он явно не ожидал застать меня здесь — на кровати. Потому что обычно инициатива исходила от него. В сексе Паша всегда задавал правила, и до недавнего времени меня это вполне устраивало. Именно муж показал мне, что близость может быть не только удовольствием, но и способом выплеснуть и сжечь всё то плохое, что копится внутри. Даже очень-очень плохое.
Паша смотрит на меня долго и невероятно пронзительно, напрягая височную жилку, которая подёргивается в такт его дыханию.
Он делает шаг к кровати, а я, поймав на себе любопытный взгляд его голубых глаз, стремительно темнеющих и становящихся глубже, поддеваю край майки и стягиваю её через голову.
Под ней, естественно, нет бюстгальтера.
46
Из открытого окна тянет лёгкий ветерок, и по коже разбегаются мурашки.
Соски предательски твердеют в ожидании тепла. Тепла и долгожданного прикосновения — привычно несдержанного, грубого и чуточку властного. До безумия желанного.
— Ань… Тебя кто-то обидел? — спрашивает Паша, застыв у края кровати и коленями вжимаясь в матрас.
Я сглатываю и поднимаю голову. Отрываюсь от изучения его мускулистого торса и встречаюсь с пронизывающим взглядом, от которого невозможно укрыться. Не понимаю, как он догадался. Как поймал. Но ощущение такое, будто Бессонов просканировал меня с головы и до пят и точно знает, о чём спрашивает. На все сто процентов.
— Нет, — вырывается у меня сразу.
— Расстроил?
— Да нет же!
Я усмехаюсь, а Паша подцепляет пальцами мой подбородок, сжимая скулы. Между его бровей ложится глубокая складка. Веры моим словам у него нет. Ни капли. Поэтому он изучает мои реакции.
Горло перехватывает. Я крепко зажмуриваюсь и трусь щекой о мужскую ладонь, потому что в этой хватке ищу не откровений или признаний, а точку равновесия. Грёбаный баланс.
Паша слегка склоняет голову набок и проводит большим пальцем по моей щеке, словно стирая следы усталости. Его взгляд тянет в себя, как бездонная пропасть. Я захлёбываюсь в этом немом притяжении и не нахожу слов, чтобы объяснить, что со мной происходит.
Впрочем, я и самой себе не смогла бы объяснить, что со мной не так. Почему вместо радости и воодушевления во мне поднимается обида. Почему гордость сменяется ощущением, что я оказалась не на своём месте.
— Как прошло открытие студии? — не отстаёт Бессонов. С напором и с упрямой настойчивостью. Хотя я сижу перед ним накрашенная, с прической, полуголая и совершенно не расположенная к разговорам.
Я… горю от потребности! Только слепой этого не заметит!
— Всё в порядке. Гости счастливы, шампанское выпито, фотки сделаны. Зря ты не согласился остаться. Канапе, между прочим, вполне тянули на полноценный ужин.
— Хорошо…
Опустившись на корточки, Паша ведёт ладонями по моим ногам, заставляя тело напрягаться в ожидании. Живот, грудь, колени и бёдра откликаются единым импульсом. Я вся вибрирую, не в силах укротить предвкушение, которое нарастает с каждой новой лаской.
— Устала? — спрашивает Бессонов с сочувствием.
— Не настолько, чтобы не найти сил прийти к тебе.
— Это было неожиданно, — признаётся он.
— Неожиданно?