— И очень приятно.
— Надеюсь, у тебя тоже есть силы, — шепчу я, перехватывая его запястья в тот момент, когда ладони поднимаются к животу и, наконец, к груди.
Морщинка между густыми бровями разглаживается, а на красиво очерченных губах мелькает тень улыбки. Едва заметная, но такая красноречивая в своём обещании.
— Есть, конечно…
Мне не нужно подсказывать, что делать и как я хочу, чтобы всё произошло. Паша действует сам. Уверенно, но интуитивно. По наитию. Будто читает мои мысли, хотя каждый шаг — это всегда его манёвр, на его собственный лад. Но именно эта самостоятельность сводит меня с ума.
Глаза закатываются от удовольствия, когда он стаскивает с меня шорты вместе с бельём. Вертит мной, как тряпичной куклой, ставит на четвереньки и резким движением надавливает на поясницу, подсказывая прогнуться ниже. Его колено раздвигает мои ноги шире.
И ещё шире.
Осознание того, что я раскрыта перед ним, как на ладони, заставляет сердце то замирать, то срываться в дикий ритм. Особенно, когда влага предательски скатывается по внутренней стороне бедра.
Паша не спешит. Прежде чем войти, он нависает всем телом и накрывает меня, создавая ощущение полного подчинения. Его губы блуждают по шее, по линии позвонков и рёбер, а дразнящий укус в ягодицу заставляет тело откликнуться судорожной вспышкой.
Я — мягкая и податливая. Мой муж — твёрдый, крепкий и обжигающе горячий, как раскалённое железо. Эта ассоциация вспыхивает в голове, но почти сразу теряется, потому что её перекрывает знакомый шелест фольги.
Мгновение — и я чувствую, как его член тесно заполняет меня, лишая воздуха.
Паша двигается медленнее, чем обычно, погружаясь до самого основания. Сладкая, распирающая боль переплетается с наслаждением, и я вцепляюсь ногтями в простыню.
Мне хочется сгореть дотла, раствориться и исчезнуть, но я заставляю себя помнить, что мы ночуем в доме у свёкров, а спальня мужа располагается почти под их спальней, и каждый монотонный скрип кровати слышится оглушительно громко, не говоря уже о чем-то большем. Поэтому я намеренно подстраиваюсь под заданный ритм, синхронизируюсь с Пашей и стараюсь не издавать лишнего звука.
Толчок — и вместо стона из груди прорывается глухое мычание.
Его рука крепко давит на бедро, сбивая прежний темп. Но в ту же секунду толчки становятся быстрее и упорнее. Настолько, что дыхание рвётся и каждая клеточка наполняется им.
В комнате витает густой запах возбуждения, от которого кружится голова. Кажется, стены подступают ближе, смыкая нас в узкий кокон, где каждый полноценный вдох становится маленьким подвигом.
Из позы, где я вжата щекой в подушку, Паша подхватывает меня под грудью и притягивает к себе. Его щетина царапает нежную кожу, делая прикосновение ещё более острым.
— М-м…
Я откидываю голову на плечо, завожу руку назад и провожу ладонью по колючему затылку мужа. Никогда раньше не слышала, чтобы он стонал, но теперь с его губ срываются приглушённые звуки удовольствия, вопреки привычной сдержанности.
Между нашими телами уже проступила тонкая плёнка пота, склеивающая кожу и заставляющая нас ощущать друг друга ещё ближе. Почти неразделимо.
Сжав мою грудь левой рукой, Паша, рвано дыша мне в ухо, толкает между губ свой палец. Я слегка прикусываю его зубами, теряясь от этого жеста. Как ни странно, во мне нет непринятия — только вспыхнувший азарт, от которого по телу прокатывается дрожь. Этот азарт становится ещё сильнее, когда над самым ухом раздается двусмысленная, откровенная просьба:
— Пососёшь?
Низ живота осыпает искрами.
Я обвиваю палец языком, втягиваю в рот и ясно понимаю: Паша слишком пристально следит за каждым моим движением. За тем, как я касаюсь кончиком языка шершавой кожи, как смакую вкус и тепло. Как будто делаю что-то запретное, но от этого ещё более захватывающее.
Дыхание у моего уха сбивается, ритм бёдер теряет прежнюю равномерность. Я чувствую, как член наливается. Как будто… становится больше и входит в меня всё мощнее. С толчками, идущими один за другим. Поршнем. Почти без передышки.
— Что ещё пососёшь? — спрашивает Паша хрипло.
С вызовом. На кураже!
На фоне этого безумия, тяжёлого разговора с подругой, и бесконечных переживаний из-за открытия студии, я напоминаю заведённый механизм, работающий на пределе. Но даже в таком состоянии осознаю, к чему он клонит, и во мне поднимается не протест, а нечто другое. Скорее интерес. Жгучее любопытство…
Секунды колебаний хватает, и вслед за пальцем мой рот принимает влажный, дерзкий язык, сплетающийся с моим слишком тесно, чтобы сомнения имели хоть какой-нибудь вес. Живот окольцовывает жаром. Внезапная картина, где я ласкаю член своего мужа, молнией пронзает воображение настолько ярко, что колени подкашиваются и меня сбивает волной наслаждения.
47
Павел
— Дядь Толь, куда девать мешки? — спрашиваю, выбираясь из машины.
— Под навес отнеси, потом разберусь.
— Значит, таскать их, как я понимаю, всё же придется мне.
Это не вопрос, а сухая констатация факта, от которой дядь Толя отмахивается, делая вид, будто не слышит.
Я открываю багажник, меняю рубашку на пыльную футболку и подхватываю первый мешок штукатурки, закидывая его на плечо.
Работы оказывается больше, чем хотелось бы. С учётом предстоящего важного онлайн-созвона я слегка дёрганный. Предполагалось, что с меня только доставка, а носильщики найдутся сами.
Хожу туда-сюда, как долбоёб, пока дядька наблюдает со стороны, общаясь с кем-то из местных.
Прошло больше года с тех пор, как мы с Аней поженились, а я всё ещё избегаю смотреть ему прямо в глаза. Слишком хорошо помню, как он орал на меня за то, что я сунулся к его приёмной дочке, предназначенной другому мужику — местному депутату, которому было за сороковник. После нашей свадьбы он незаметно исчез. По крайней мере, я его больше здесь ни разу не видел.
Впрочем, тогда на меня кричали все, кому не лень. Меня и в хвост и в гриву. В общем-то, было за что. Но морально пришлось выслушать немало, когда я и без того изводил себя сам.
— Спасибо, Паш, выручил, — дядька хлопает меня по спине. — Всё, что мы делаем, Бог потом возвращает. И хорошее, и плохое. Церковь старая, стены пошли трещинами. Штукатурка осыпается, углы сыреют. Надо помочь, пока совсем не развалилась. От местной власти разве чего-то дождешься?
Вытираю пот на лбу краем футболки, бросаю взгляд на часы и прикидываю, как много времени уйдёт на дорогу. Сколько себя помню, эту церковь всё чинят и никак не починят. Разговоры об этом не утихают ни на год. Иногда кажется, что проще снести и построить заново, чем оживлять то, что уже еле держится.
Дядь Толя включает всё своё актёрское мастерство, пытаясь развести меня на работу ещё и завтра, хотя клялся, что сегодня в последний раз. Я до конца упираюсь и отнекиваюсь. Нагрешил я, конечно, сильно, но не настолько, чтобы искупать эту вину до бесконечности.