Забота о мужчине — это то, что я впитала в своей приёмной семье с первого дня. Как привычку. Как неоспоримое правило.
Чтобы не бегать из раза в раз в детскую, я выношу из кухни электрокачели, которые Алиска уже разлюбила, и ставлю в угол манеж. Там она может перекатываться со спины на живот и обратно. Это новый навык, который теперь оттачивает везде: и в коляске, и на пеленальном столе. В любое время бодрствования.
На часах девять вечера, когда в замке поворачивается ключ. По резким движениям в прихожей я понимаю, что Паша вернулся не в духе.
Дверь с грохотом захлопывается, на пол тяжело падает дорожная сумка. Шаги проходят по коридору — сперва в ванную, а потом на кухню, где я заканчиваю нарезать салат и машинально одёргиваю футболку, едва прикрывающую задницу.
За эти дни наше общение ограничилось короткими переписками. Несколько фраз о том, как вела себя Алиса, пересланные фото и короткие видео. Ни одного полноценного звонка.
— Привет, — отрывисто бросает Паша, появляясь на пороге и сжимая пространство до того состояния, что в нём почти не остаётся воздуха.
Я оборачиваюсь и сразу фиксирую перемену в его настроении. Мне не показалось — он действительно не в духе. Это видно по напряжённым желвакам на скулах и опущенным уголкам рта, в которых просматриваются усталость и даже злость.
— Привет, — быстро киваю. — Ты голоден?
— Да.
Когда Паша наклоняется над манежем и подхватывает Алису, я отворачиваюсь к столешнице и сжимаю нож так сильно, что белеют костяшки. Сцена обычная. Самая рядовая для нашей семейной жизни. Но в ней есть что-то выбивающее из колеи.
Я слышу, как тон мужа меняется, когда он говорит с дочерью. Резкий и грубый вдруг становится удивительно тёплым и нежным.
Сердце с грохотом ударяется о рёбра, потому что именно такие моменты разоружают меня больше всего.
Боковым зрением замечаю, как Алиса лепечет и тянет папу за цепочку. За крестик. Тянет довольно крепко, но он не отнимает, а только бережно придерживает её ручку.
На контрасте с почти двухметровым Бессоновым Алиса Павловна кажется совсем крошечной. Миниатюрной, хотя по всем меркам она значительно опережает свой возраст.
Правда, идиллия длится недолго. Вскоре дочь начинает хныкать, даже когда Паша по привычке подкидывает её вверх. Я всё же заставляю себя обернуться, и встречаю его тяжелый взгляд, обращённый поверх светлой детской макушки.
— Она сонная? Или, может, есть хочет? — спрашивает он.
— Нет, — мягко отвечаю. — Верни Алиску в манеж. Она никак не может успокоиться и всё время пытается крутиться, повторяя свои перевороты.
Паша молча выполняет мою просьбу, затем с трудом обходит манеж и протискивается к холодильнику за водой.
Воздух между нами искрит, как от статического разряда. Несмотря на старание держать дистанцию, мы всё равно задеваем друг друга, и его рука скользит по моему боку. Я вовсе не собиралась прикасаться к мужу, но даже это случайное касание рождает искры, но уже внутри.
Я умею держать свои эмоции под контролем. Прятать их, подавлять. Этому меня и учили. Но это вовсе не значит, что я не способна чувствовать что-то другое. Упрямство. Гордость. Желание быть в центре мира. Не на втором плане, а в самой главной роли.
Зачерпнув суп черпаком, я слышу звонок мобильного. Не моего, поэтому он режет слух с первых аккордов.
Паша достаёт телефон из кармана, смотрит на дисплей и боковой кнопкой глушит звук. Кладёт его экраном вниз на стол как раз в тот момент, когда я ставлю туда тарелку.
Не нужно быть слишком проницательной, чтобы понять, что поездка на конференцию для Паши стала временной передышкой. Его и раньше звали, но он всегда находил причину отказаться.
Отказывался в основном потому, что эта работа не была его мечтой. И вряд ли за этот год что-то изменилось. Изменилась лишь одна вещь — приезд Марины. Её желание снова обратить на себя внимание. Завладеть им, как когда-то.
Я бы тоже сбежала. Наверное. Если бы во мне было хоть немного той ответственности, что есть у моего мужа, я тоже взяла бы себе эту грёбаную паузу.
Телефон звонит снова, но теперь без мелодии. Есть только сдержанная вибрация, пробегающая по столу и отдающаяся в моих нервных окончаниях.
— Да блядь, — негромко цедит Паша, сбрасывая вызов и разминаюсь со мной в узком пространстве.
Когда телефон с глухим стуком падает на деревянную поверхность, я вздрагиваю. Для меня это слишком громко. Всё вокруг кажется оглушительно громким до такой степени, что хочется зажать уши.
— Как прошла конференция? — первой спрашиваю я, переводя взгляд с телефона в озадаченные голубые глаза.
— Нормально.
— Я рада.
— Кроме конференции у меня была ещё важная встреча.
— Вот как…
Я удивлённо вскидываю брови, потому что впервые об этом слышу. По инерции продолжаю дышать, опираюсь бёдрами о кухонную столешницу и скрещиваю руки на груди, ожидая продолжения.
— Да, — коротко кивает Паша. — Я подписал контракт с иностранной компанией. Ещё после университета должен был уехать к ним работать, но тогда не сложилось. Теперь они снова вышли на меня, и предложение оказалось слишком заманчивым, чтобы отказаться.
Язык прилипает к нёбу, и я молчу дольше, чем следовало бы, пытаясь подобрать слова без тени упрёка. Но эта новость звучит как приговор нашему привычному укладу. Даже шатким, сомнительным отношениям.
— Поздравляю, — сиплю я. — Хорошо, что ты не отказался.
— Со студией что-то решим, — продолжает Паша, падая на диван и зачерпывая ложкой суп. — Сдадим в аренду или найдём другой вариант. Обидно, конечно, но не критично.
Мысли сменяются калейдоскопом, и ни одна не задерживается достаточно долго, чтобы я успела её ухватить. Ладони холодеют, а пульс гремит в висках. Чтобы выдержать давление, исходящее от моего мужа, нужна смелость. Я… не хочу быть чемоданом без ручки — неудобным и обременительным, но всё же не выброшенным из-за чёртового чувства долга.
— Нет, — произношу максимально твёрдо, одновременно с тем, как в наш диалог вплетается очередной звонок.
Паша, словно в замедленной съёмке, отрывает взгляд от экрана и впивается в меня глазами, пытаясь сложить в голове нестыковки. Его ноздри широко раздуваются, ладони опускаются на бёдра. Это поведение лишний раз напоминает, почему весь вечер мне хочется от него шарахаться.
— Не понял? — не спрашивает, а припечатывает.
— Ты всё прекрасно услышал. Нет. Я с тобой не поеду.
53
Я помню, что в моей семье всегда было так — во время ссоры кто-то один из родителей сглаживал углы. Даже если внутри всё бурлило. Даже если правда была на его стороне.
Это нелегко, я понимаю.
И теперь, искоса глядя на дочку, я решаю, что важнее — её спокойствие или моё упрямство? Стоит ли проглотить обиду ради гармонии в доме? Можно ли пойти на примирение, если это значит позволить мужу почувствовать себя победителем? Если это… сломает меня?