Скомкав свитер, который ещё недавно аккуратно складывала, запихиваю его в сумку к остальным вещам. Механические движения — просто способ занять руки, чтобы не думать.
Отпустить Пашу нужно было прежде всего мне самой. Ради себя. Чтобы не свихнуться. А я непременно свихнулась бы от ревности, неопределенности и постоянных «а вдруг».
— Когда ты улетел, я наконец выдохнула, — продолжаю делиться. — И теперь не чувствую вины. Ни за то, что всё это затеяла, ни за то, что вовремя не остановилась, ни за то… что писала тебе под чужим именем. С камнем на сердце, знаешь ли, по жизни идти гораздо труднее.
— Зачем ты, кстати, писала? — между делом спрашивает Паша, одновременно борясь с юной преступницей, которая лупит его ногами по прессу, пока он на автомате просовывает крошечные руки в рукава.
Беззаботность, с которой прозвучал его вопрос, не спасает от того, что пульс начинает яростно стучать в висках.
Казаться в глазах мужа негодяйкой, решившей поиздеваться над ним, точно не входило в мои планы. Но признаться в собственной слабости казалось чем-то вроде смертельного приговора. По крайней мере, так было раньше. Не сейчас.
Я перестала стыдиться того, что просто пыталась обратить на себя внимание в переписке, выдавая себя за другую. Пусть даже таким вот способом. Дурацким способом.
— А что? Тебе разве не рассказали? — отвечаю вопросами на вопрос, заправляя волосы за уши.
— Я хочу услышать это от тебя.
Я вздёргиваю брови, бросая сумку полупустой. Чем бы я ни занимала себя — всё без толку. Мысли клубятся в голове, не поддаваясь контролю.
Собравшись с силами, я решаюсь сказать прямо, как есть, раз уж мы затронули эту тему:
— Я не стебалась, когда писала тебе от имени Марины. Не передавала никому ни одного твоего сообщения. Ни с кем их не обсуждала. Я была в тебя влюблена. И в моих поступках не было ничего злого. Каждое слово, которое я вкладывала в переписку, было взвешенным и обдуманным. Оно шло от души.
Паша замирает и несколько секунд просто смотрит на меня, будто забыв, чем вообще занимался.
Нотки веселья, недавно мелькавшие в его голосе и движениях, рассыпаются в пыль. Теперь их нет. Есть только тяжёлый, давящий взгляд, от которого внутри всё переворачивается.
— Давно?
— Что — давно? Влюблена? — переспрашиваю и встречаю короткий кивок. — Несколько лет как. Но это уже не имеет значения, потому что, думаю… Я считаю, что нам нужно развестись.
Выдавив из себя эту фразу, я вытягиваюсь в струну.
Бессонов поднимается на ноги, сжимает челюсти и кладет руки на талию.
— Да хуй там, — говорит абсолютно невозмутимо, как будто… не знаю, я предложила посмотреть тупую комедию, а не закрыть документально важный момент.
— Не матерись, пожалуйста, при ребёнке. Если не хочешь, чтобы первое слово было не «папа», а то самое, что ты сейчас сказал.
— Извини. Нет, — отрезает он.
Подхватив Алиску на руки, Паша легко подкидывает её вверх.
Несмотря на растянутые в улыбке губы, в выражении лица есть что-то такое… мрачное, что выдаёт то, что он оценивает мои слова. Переваривает. Пытается понять всё правильно. С первого раза.
Вот только это «правильно» почему-то никак не вписывается в его собственные планы. Это становится для меня открытием.
— Хорошо, — отвечаю, стараясь не дрогнуть под его давлением. — Я могу сама заняться организацией и довести процесс до конца…
Мои слова тонут в навязчивом «мама», которым дочка упорно называет Пашу.
С «папой» у нас пока не сложилось. Это следующий этап, к которому я только недавно подошла.
— …кто-то из нас всё-таки должен, — продолжаю говорить сквозь шум в ушах. — … поставить здесь окончательную точку.
Отвлёкшись от Алисы, Паша смотрит на меня сверху вниз. По-прежнему мрачно. С самым непроницаемым выражением.
Молчит и просто смотрит, смотрит, смотрит.
И чем дольше это продолжается, тем тише становится мой голос, пока не смолкает совсем. Он не говорит ни слова, но заставляет меня заткнуться куда быстрее, чем если бы перебил. Чем если бы зарядил пощечину.
— Ты не хочешь поинтересоваться, как у меня дела? — наконец выдает Бессонов.
— Как у тебя дела? — откликаюсь, не моргнув.
— С каждым месяцем всё херовее. Мне там, пожалуй, и нравится, но мне вас не хватает. Ты можешь хоть десять раз подать на развод — плевать. Всё равно ты моя жена, — указывает кивком головы на букет от Андрея. — Все равно моя, потому что мы венчаны.
Чтобы выдерживать прямой зрительный контакт, приходится буквально заставлять себя. Усмирять дыхание, держать подбородок высоко. Потому что мышцы шеи сводит от напряжения.
Атмосфера, которую я пыталась сохранить дружеской, стремительно перетекает в открытое противостояние.
С Пашей я переступила через многие собственные принципы, выжженные в сознании годами. Я их выкорчевала. Выкорчевала ради него. Но быть жертвой я себе не позволю.
— На каком этапе ты вспомнил, что я твоя жена? — мгновенно вспыхиваю.
— Я помнил об этом всегда.
— Когда трахал своих блядей в начале нашего брака? Или когда завтракал после ночи с Мариной? Когда у вас что-то пошло не так? Или всё ещё продолжается, просто ты решил усидеть на двух стульях, потому что я комфортная по всем параметрам жена?
— Аня. Ты несёшь чушь, — холодно отсекает Паша.
— Это ты несёшь чушь, особенно про венчание! Потому что, если мне не изменяет память, ты вообще ни разу не веришь в бога!
— А во что мне, блядь, верить? — бросает он, скорее себе, чем мне, обходит мою застывшую посреди комнаты фигуру и, громко хлопнув дверью, заставляет меня буквально подпрыгнуть на месте.
62
В день свадьбы Лики и Антона я провожу в салоне красоты не меньше трёх часов.
Если с макияжем проблем не возникает, то парикмахер-стилист предлагает поэкспериментировать с волосами. Уверяет, что мне пойдут локоны. К моему типажу, образу и характеру. Лёгкие, натуральные кудри. Это смешно, потому что не так давно я от них безжалостно избавилась, и ни капли не жалею.
Из салона я выхожу с ровной укладкой, вытянутой феном, и выразительным коктейльным макияжем с акцентом на глаза.
На мне платье цвета марсала. Приталенное и лаконичное. С открытыми плечами и мягкой драпировкой на груди.
Сверху пальто, но явно не по погоде. Мне холодно, поэтому, забравшись в прогретый салон Пашиной машины, я долго грею руки у печки.
Пригласительное от Калинишевских оформлено на двоих. Как бы там ни было, нас зовут на торжество как пару, потому что официально о разрыве мы нигде не объявляли, хотя Лика с Антоном лучше других знают, как обстоят дела на самом деле.
Наверное, я слишком уважаю Пашу, чтобы поступить иначе и приехать на свадьбу с Андреем. Но он предлагал отвезти и потом забрать. Мне стоило лишь сказать или намекнуть об этом.
Паша поворачивает голову, когда я расстёгиваю пальто. Я упрямо смотрю в лобовое стекло, следя за красным сигналом светофора и стараясь не выдать того, что чувствую, как воздух между нами сгущается, а его взгляд чертит на моём теле неторопливые линии.